Джеральд Даррелл – Птицы, звери и моя семья (страница 21)

– Это просто смешно, – твердо сказал Лесли и хотел продолжить, но Спиро его остановил поднятой пятерней и сам обратился к судье:

– Господин отвергает обвинения. Он не может быть виноватым уже потому, что не говорит по-гречески.

– О господи, – простонал Ларри. – Спиро в своем уме?

– А что он сказал? Что-то не так? – всполошилась мать.

– По-моему, он сейчас накинул Лесли на шею удавку.

Судья, который выпил с Лесли не одну чашку кофе, получил от него кучу марок и не раз беседовал с ним на греческом, смотрел на обвиняемого бесстрастно. Даже если бы они не были знакомы, он не мог не знать, что Лесли разговаривает на этом языке. На Корфу ничто не оставалось тайной, а уж к иностранцу и его личной жизни интерес был всегда обостренным. Мы затаив дыхание ждали реакции судьи. Спиро же наклонил вперед свою мощную голову, как бык, готовый атаковать жертву.

– Вот как, – сухо заметил судья.

Он механически перебрал несколько бумажек и снова поднял глаза:

– Насколько я понимаю, у обвинителя есть свидетельница. Я предлагаю ее выслушать.

Для Лугареции настал звездный час. Она поднялась, сложила руки на груди и взглянула на судью по-королевски. Ее обычно бледное лицо раскраснелось, а печальные глаза сияли.

– Вы, Лугареция Кондос, работаете у этих людей поварихой? – спросил судья.

– Да, – подтвердила она. – Мир еще не видел такой доброй и благородной семьи. Вчера они подарили платье мне и моей дочке, а всего месяц или два назад я…

– Достаточно, – остановил ее судья. – Это не имеет прямого отношения к делу. Если я правильно понимаю, вы были там, когда этот человек пришел по поводу своих индюшек. Расскажите своими словами, что было дальше.

Ларри застонал:

– Если она начнет рассказывать своими словами, то Лесли крышка.

– Значится, так. – Лугареция обвела глазами зал заседаний, дабы убедиться, что ей все внимают. – Господин был болен, сильно болен. Временами мы опасались за его жизнь. Я советовала его матери поставить больному банки, но она меня не послушала…

– Нельзя ли ближе к делу? – попросил судья.

– Ну, – Лугареция неохотно оставила свою излюбленную тему, – это был первый день, когда господин встал с постели, он был еще очень слабый. А этот человек, – она с презрением указала пальцем на Карликопулоса, – пришел вусмерть пьяный и стал говорить, что наша собака загрызла пятерых индюшек. Но это невозможно, господин судья. На всем Корфу нет существа более милого, ласкового и благородного, чем наша собака…

– Суд не рассматривает дело собаки, – перебил ее судья.

– Так вот, – продолжила Лугареция, – господин справедливо сказал, что сначала он должен взглянуть на мертвые тушки и потом уже платить, а этот человек ответил, что не может их показать, потому что собака все тушки съела. Но это же, согласитесь, господин судья, смешно. Ни одна собака не способна съесть зараз пять индюшек.

– Вы являетесь свидетельницей обвинения, не так ли? – сказал судья. – Я вам задаю этот вопрос, потому что ваши слова расходятся с показаниями обвинителя.

– Ему доверять нельзя, – рубанула Лугареция. – Он пьяница и врун. И все в деревне знают, что у него две жены.

– Вы хотите сказать, – судья предпринял еще одну попытку распутать клубок, – что господин не ругался по-гречески и не отказывался платить за индюшек?

– Конечно нет, – подтвердила Лугареция. – Нет добрее, прекраснее, отзывчивее…

– Хорошо-хорошо, – остановил ее судья.

Он какое-то время посидел в раздумье, пока мы застыли в ожидании, прежде чем обратиться к Карликопулосу:

– Я не вижу доказательств того, что англичанин вел себя так, как вы описали. Во-первых, он не говорит по-гречески.

– Говорит! – в гневе закричал тот. – Он обзывал меня…

– Успокойтесь, – холодно процедил судья. – Во-первых, как я уже сказал, он не говорит по-гречески. Во-вторых, ваша же свидетельница опровергает ваши показания. Вполне очевидно, что вы вымогали деньги за индюшек, которых на самом деле собака ответчика не загрызла и не съела. Но поскольку вы не являетесь обвиняемым в этом деле, я объявляю ответчика невиновным, а вам придется оплатить судебные издержки.

Что тут поднялось! Побагровевший Карликопулос вскочил на ноги и громогласно стал призывать на помощь святого Спиридона. Спиро зарычал как бык, облапил Лесли и принялся целовать его в обе щеки, а за ним пришел черед рыдающей Лугареции. Когда нам наконец удалось выбраться из здания суда, мы, развеселые, отправились на эспланаду и там устроились за столиком под деревьями, чтобы отпраздновать победу.

Вскоре появился судья, и мы всей командой встали поблагодарить его и пригласили с нами выпить. От выпивки он скромно отказался и встретился взглядом с Лесли.

– Я бы не хотел, чтобы вы думали, будто справедливость на Корфу отправляется всегда подобным образом, – сказал он. – У меня был долгий разговор со Спиро на эту тему, и после зрелого размышления я решил, что ваш проступок куда менее серьезен, чем поведение истца. Я надеюсь, он извлечет урок и не станет в будущем пытаться обмануть иностранцев.

– В любом случае я вам бесконечно благодарен, – сказал Лесли.

Судья отвесил легкий поклон и посмотрел на часы:

– Мне пора идти. Кстати, большое вам спасибо за марки, которые я вчера получил. Среди них оказались две редкие, которые пополнили мою коллекцию.

Он приподнял шляпу и зашагал дальше по эспланаде.

Интерлюдия для духов

Что еще В глубокой бездне времени ты видишь?

Интерлюдия для духов

Вскоре после судебной тяжбы Лесли на Марго в придачу к прыщам обрушилось еще одно несчастье. Она вдруг стала быстро раздаваться и в считаные недели, к ужасу своему, приобрела, можно сказать, шаровидную форму. Разобраться в этом загадочном феномене призвали нашего доктора Андручелли. Осматривая Марго, он горестно приговаривал: «По-по-по». Прописал ей разные пилюли, зелья и диеты, но все без толку.

– Он говорит, что это эндокринное, – призналась нам как-то за обедом Марго со слезами на глазах.

– Эндокринное? – встревожилась мать. – Это еще что такое?

– Откуда мне знать, – простонала Марго.

– Мы всегда должны обсуждать за едой твои болезни? – спросил Ларри.

– Дорогой, Андручелли считает, что это эндокринное, – напомнила ему мать.

– Было бы о чем говорить, – отмахнулся Ларри. – Ну, слегка раздалась.

– Слегка?! – взвизгнула Марго. – Ты знаешь, сколько я вешу?

– Больше двигайся, – посоветовал Лесли. – Займись парусным спортом.

– Пожалуй, наша лодка для нее мала будет, – предположил Ларри.

– Какой же ты гад! – Марго разрыдалась. – Если бы ты знал, что я испытываю…

– Ларри, дорогой, ты все-таки выбирай слова, – попросила его мать.

– А что я должен говорить, когда по дому разгуливает здоровенный арбуз в пятнах? – разозлился он. – Можно подумать, это я во всем виноват!

– Что-то надо делать. Завтра я поговорю с Андручелли, – подытожила мать.

Однако Андручелли лишь повторил, что это эндокринное и что, по его мнению, Марго следует пройти курс лечения в Лондоне. И после бурного обмена телеграммами и письмами ее отправили в Лондон под заботливую опеку последних двух приличных родственников, с которыми у нас еще сохранились нормальные отношения: Пруденс, кузины нашей матери, и ее мамы Фэн.

Если не считать короткого письма, в котором Марго доложила, что благополучно добралась и что они с кузиной Пру и тетушкой Фэн поселились в гостинице возле Ноттинг-Хилл-Гейт и что ее свели с хорошим врачом, мы долго не имели от нее никаких известий.

– Неужели так трудно написать? – возмущалась мать.

– Не переживай, – сказал Ларри. – О чем ей писать? О новых размерах талии?

– Я хочу знать, что происходит, – сказала мать. – Все-таки это Лондон.

– При чем тут Лондон?

– В таком большом городе все может случиться, – мрачно изрекла она. – Особенно с девушкой.

– Мать, перестань себя накручивать. – Ларри начал терять терпение. – Ну что с ней могло случиться? По-твоему, ее завлекли в притон? Да она ни в одну дверь не пройдет.

– Нашел над чем шутить, – осадила она его.

– А нечего делать из мухи слона, – сказал Ларри. – Какой уважающий себя торговец живым товаром поглядит в ее сторону? Я сомневаюсь, что найдется хотя бы один человек, способный ее дотащить до злачного места.

– Я за нее беспокоюсь и пошлю телеграмму.