Джеральд Даррелл – Птица-пересмешник (страница 22)
Мы миновали девушку, она медленно последовала за нами.
— Теперь, — сказал я, поднимаясь вверх по зеленому откосу, — мы пропустим одно-два столетия и остановимся там, где Генрих Седьмой проиграл в кости замок Генриху Восьмому.
На густой траве паслось несколько овец; рога барана украшали его голову, будто две огромные спиральные раковины.
— Так вот, — продолжал я, — как известно, у Генриха Восьмого были в жизни только три страсти — женщины, еда и музыка. Сейчас ты видишь перед собой остатки стада тех самых овец, которых подавали Генриху с горохом, картофельными чипсами и мятным соусом. Разумеется, для него готовили отбивные, но в те дни, когда он казнил одну или двух своих жен, в честь этого события приказывал запечь баранью ногу с розмарином и чебрецом.
— Они очень грязные, — заметил Людвиг, глядя на овец.
— Так надо, — ответил я, — чтобы на них не позарились браконьеры. Овец моют раз в году, в день Святого Омо проводят торжественный обряд погружения овец в специальную яму на территории замка.
— О, — вымолвил Людвиг, обводя взглядом глыбы разрушенной кладки и разбитые стены. — А где же кухни?
Я завел его в помещение, где, по всей вероятности, некогда сидели караульные, охраняя вход в замок и подъемный мост, полируя свои луки и стрелы и не давая остыть кипящему дегтю. В одной изогнутой стене этого помещения — без кровли, площадью примерно шесть на три метра — была узкая крестовидная бойница.
— Здесь, — сказал я, — находилась большая кухня.
Молодая американка задержалась у входа.
— Но здесь мало места, — заметил Людвиг.
— Вполне достаточно, если ты искусный повар и располагаешь всеми современными удобствами. Генрих, как я уже говорил тебе, был очень разборчив в еде, и повар рисковал жизнью, если готовил плохо. А хороший повар вполне мог на такой площади приготовить от семи до десяти блюд для банкета. Опрятность — вот залог успеха в кулинарном деле, — вкрадчиво произнес я, живо вспомнив, как моя жена твердила, что в жизни не встречала такого неопрятного повара, как я.
— Но как же отсюда подавали блюда в замок? — озадаченно справился Людвиг.
— Через раздаточное окошко. — Я показал на бойницу. — Что подлиннее, вроде сельдерея, — через вертикальную прорезь, подносы с отбивными — через горизонтальную.
Людвиг подошел поближе, чтобы лучше видеть.
— Поразительно, — произнес он.
Молодая американка укоризненно посмотрела на меня, улыбнулась и вдруг исчезла, чем немало меня огорчила. Я продолжал водить жадно слушающего мои бредни Людвига по замку, надеясь догнать ее, но она как сквозь землю провалилась.
А Людвиг никак не мог успокоиться. Когда я показал ему комнаты для гостей площадью около двух с половиной метров на два, он подчеркнул, что в них с трудом могла втиснуться двуспальная кровать и не оставалось места, чтобы войти. Как справляется с этими трудностями королева Елизавета (я сообщил ему, что она приезжает сюда на уик-энд вместе с отцом)? Очень просто, ответил я, открывает дверь и прыгает в постель. Большая экономия передвижений. И поскольку кровать занимает всю площадь, вы избавлены от необходимости подметать под ней. Еще его заботило состояние санитарного узла; показав ему на остатки круглой башни метрах в пятистах от главного здания, на самом краю холма, я пояснил, что там помещались мужская и женская уборные.
— Почему так далеко? — спросил он.
— По двум причинам, — ответил я. — Во-первых, как это видно по их расположению, каждый раз, когда спускали воду, содержимое скатывалось по склону прямо в лагерь противника, нагоняя панику на врага. Во-вторых, они служили Генриху для карательных мер. Он обнаружил, что придворные испражняются прямо на стенах, чем вызывали недовольство часовых внизу. Вот Генрих и велел построить уборные там, приказав под страхом смерти пользоваться только ими. Поверь мне, в холодные зимние ночи это было весьма действенное наказание.
Американская девушка по-прежнему не показывалась, чем сильно меня расстроила. Я-то надеялся, что еще несколько моих драгоценных исторических открытий перекинут мостик между нами. Мало-помалу мы возвратились к главному входу, и когда начали спускаться по откосу, я увидел вдруг юную красавицу. Она смотрела на нас сверху из окруженного, словно чешуйками пепла, галками полуразрушенного окна в одной из относительно целых стен замка. Я помахал ей рукой, она помахала в ответ, поощрив на дальнейшие действия. Сложив ладони рупором, я крикнул:
— Прекрасная леди, сегодня у меня день спасения красивых принцесс, и я вижу, что вы попали в беду!
Она устремила на меня печальный взор и наклонилась вперед, так что длинные черные волосы ее упали на плечи.
— Сэр рыцарь, меня постигло страшное несчастье, — услышал я мелодичный голос, говорящий с мягким американским акцентом. — Как вы проведали о моей беде?
Я проникся к ней расположением.
— Леди, об этом знает все королевство. — Я отвесил ей старомодный поклон. — Я и мой шут вместе проделали утомительный долгий путь, дабы спасти вас от участи, которая хуже смерти.
— Что такое шут? — спросил Людвиг.
— Это такой дурак, — ответил я.
— Ты хочешь сказать — идиот? — возмутился он.
— Сэр рыцарь, — снова обратилась ко мне принцесса, испуганно озираясь, — говорите тише, боюсь, стража может услышать.
— Леди, дошло до меня, что ваш дядя, этот злодей, заточил вас здесь, чтобы лишить вас и королевства, и девственности! — крикнул я.
— Шут — это идиот? — допытывался Людвиг.
— Дипломированный паяц, — ответил я.
— И девственности — тоже? — осведомилась принцесса.
— Что такое паяц? — спросил Людвиг.
— Да, лишить вас сокровища, коим женщины так дорожат, — сообщил я принцессе. — Ваш дядюшка даже сейчас, зловеще хмуря брови…
— Паяц — то же самое, что шут? — хотел знать Людвиг. — У слова «идиот» два синонима?
— Да, — коротко ответил я, желая продолжить диалог с моей принцессой.
— Скажи мне, прекрасный рыцарь, чем занят сейчас мой дядя? — пропела она.
— Сейчас он сидит, готовя вам страшную участь, леди. Однако не бойтесь, я…
— Участь — то же, что смерть? — спросил Людвиг.
— Да, — сказал я.
— Скажи мне, прекрасный рыцарь, могу ли я ее избежать с твоей помощью? — поинтересовалась моя принцесса.
— Не бойтесь, леди, ничего, — ответил я. — Никакой дядюшка, пусть даже самый кровосмесительный, самый порочный, самый извращенный, будь вместе с ним хоть тысяча приспешников, пусть даже самый коренастый, волосатый и средневековый, какие бы силы нам ни противостояли, с моим верным мечом Экскалибуром…
— Ты знаком с этой девушкой? — заинтересовался Людвиг.
— Сэр Ланселот — это вы! — мелодично воскликнула леди в окне.
— Я, мэм, к вашим услугам!
— Ты где-нибудь встречался с ней раньше? — спросил Людвиг.
— Послушай, — огрызнулся я, — помолчи немного.
Галки кружили над башней, издавая ворчливые крики.
— Леди, — воззвал я к принцессе, — там внизу нас ожидает мой верный конь, моя лошадь Мерседес, на ней мы доставим вас в безопасное место.
—
— Сэр Ланселот, — откликнулась моя принцесса, — ваша доброта равна вашей храбрости.
— Тогда я поднимусь на ваши бастионы, убью ваших стражей и отвезу вас в селение Борнмут, где нас ждут оленина и мед.
— У нас в Германии много оленины, — сообщил Людвиг. — К ней подают яблоки, запеченные в тесте.
— Увы, Ланселот, — сказала принцесса. — Боюсь, ничего не выйдет, хотя я жажду отведать меда с водкой и щепоткой горькой ангостуры. В селении том мой жених ждет моего спасения, а у него ревнивый нрав.
— Что такое — нрав? — спросил Людвиг.
— Характер, — ответил я. — Черт! Она помолвлена.
— Нрав — от слова «нравиться»? — поинтересовался Людвиг.
— Принцесса, — грустно сказал я, — почему вы так опрометчивы. Вспомните изречение: «Поспешный брак — долгое раскаяние». Не говоря уже о том, что мне пришлось так потрудиться, извлекая мой меч из камня ради вас.
Она рассмеялась:
— Уверена, вы найдете другую принцессу. Прощайте, сэр Ланселот.
— Прощай, милейшая Гиневра…
— Ты сказал, что не знаком с ней, — заметил Людвиг, когда мы направились к выходу с территории замка. — Откуда же ты знал ее имя?
— Она — Гиневра Смит из Джоллитауна, штат Огайо, — ответил я. — И я познакомился с ней в Нью-Йорке. А теперь едем обратно в Борнмут. Трактиры уже открыты.