Джеральд Даррелл – Поместье-зверинец (страница 38)

Боб, специалист по рептилиям, подскочил на стуле.

— Боа? — взволнованно сказал он. — Что он хочет сказать… боа?

— Они называют так питона, — объяснил я.

У пиджин-инглиш есть свойство, которое особенно сбивает с толку натуралистов, — это обилие неправильных названий для различных животных. Питонов именуют боа, леопардов тиграми и так далее. В глазах Боба загорелся фанатический огонек. С той минуты, как мы сели на судно в Саутгемптоне, он почти только о питонах и толковал, и я знал, что ему свет не будет мил, пока он не пополнит нашу коллекцию одним из этих пресмыкающихся.

— Где он? — Боб не мог скрыть своего волнения.

— Он там, в лесу, — ответил Огастин и широким взмахом руки отмерил добрых пятьсот квадратных миль леса. — Он там, в норе под землей.

— А большой? — спросил я.

— Ва! Большой? — вскричал Огастин. — Очень, очень большой.

— Вот такой большой, — сказал великан и шлепнул себя по бедру, а оно у него было с бычий окорок.

— Мы с самого утра ходили по лесу, сэр, — объяснил Огастин. — Потом увидели этого боа. Мы побежали быстро-быстро, но поймать не сумели. Эта змея очень сильная. Она ушла в нору под землей, а у нас не было веревки, и мы не могли ее поймать.

— А вы кого-нибудь оставили сторожить нору, чтобы боа не убежал в лес? — спросил я.

— Да, сэр, двоих оставили.

Я повернулся к Бобу.

— Ну вот, тебе повезло: настоящий дикий питон заперт в норе. Пойдем попробуем его взять?

— Господи, конечно! Пойдем сейчас же, — загорелся Боб.

Я обратился к Огастину:

— Пойдем посмотрим, что за змея?

— Да, сэр.

— Вы подождите немного. Сперва надо взять веревку и ловчую сеть.

Боб побежал к груде снаряжения, чтобы раскопать там веревку и сети, а я наполнил две бутылки водой и вызвал нашего боя Бена, который сидел на корточках у черного хода и завлекал своим красноречием любвеобильную прелестницу.

— Бен, оставь в покое эту легкомысленную женщину и приготовься. Мы отправляемся в лес ловить боа.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Бен, с сожалением покидая свою приятельницу. — А где этот боа, сэр?

— Огастин говорит, он в норе под землей. Для этого ты мне и нужен. Если нора такая узкая, что мы с мистером Голдингом не сможем туда пролезть, ты заберешься внутрь и поймаешь боа.

— Я, сэр? — переспросил Бен.

— Да, ты. Полезешь в нору один.

— Ладно, — ответил он с философской улыбкой. — Я не боюсь, сэр.

— Врешь, — сказал я. — Сам знаешь, что безумно боишься.

— Ничуть не боюсь, сэр, честное слово, — с достоинством возразил Бен. — Я никогда не рассказывал масе, как я убил лесную корову?

— Рассказывал, два раза, и все равно я тебе не верю. А теперь ступай к мистеру Голдингу, возьми веревки и сети, да поживей.

Чтобы попасть туда, где прятался наш зверь, надо было спуститься с холма и переправиться через реку на большой лодке, по форме похожей на банан. Сделана она была, наверно, лет триста назад и с тех пор медленно приходила в негодность. Веслом орудовал глубокий старик, у которого был такой вид, словно его вот-вот хватит удар. Мальчишка, его помощник, вычерпывал воду. Это был неравный поединок, так как мальчишка был вооружен всего-навсего ржавой консервной банкой, а борта у лодки напоминали решето. К тому времени, как лодка достигала противоположного берега, пассажиры оказывались в воде дюймов на шесть.

Когда мы со своим снаряжением подошли к причалу — сглаженным водой ступеням в гранитной скале, — лодка стояла на той стороне. Пока Бен, Огастин и богатырь-африканец (мы прозвали его Гаргантюа) во всю глотку орали перевозчику, чтобы он мигом возвращался, мы с Бобом присели в тени и стали рассматривать местных жителей, которые купались и стирали белье в бурой воде.

Стайки шоколадных мальчишек с визгом прыгали с камней в воду и тотчас выныривали, сверкая розовыми пятками и ладонями. Девочки, более застенчивые, купались в саронгах, но когда они выходили из воды, ткань так плотно облегала тело, что, собственно, ничего не скрывала. Один карапуз лет пяти-шести, не больше, высунув язык от напряжения, осторожно спускался вниз по скале. На голове у него был огромный кувшин. Добравшись до берега, малыш не стал ни раздеваться, ни снимать кувшина с головы, а вошел в реку и медленно, но решительно двинулся вперед, пока не скрылся весь под водой. Только сосуд словно чудом сам скользил по поверхности, да и он вскоре исчез. Несколько секунд ничего не было видно, потом кувшин показался опять, теперь уже передвигаясь в сторону берега, и наконец вынырнула голова мальчугана. Он громко фыркнул, выпуская воздух из легких, и осторожно пошел к берегу с полным кувшином. Бережно поставив его на каменный выступ, он вернулся в реку, по-прежнему не раздеваясь. Откуда-то из складок извлек обмылок и одинаково добросовестно намылил и себя и свой саронг. Когда мыльная пена превратила его в розового снеговика, мальчик окунулся, смыл ее, вышел на берег, снова водрузил сосуд себе на голову и не спеша поднялся вверх по скале. Превосходная африканская иллюстрация к теме «время и движение».

Лодка уже подошла. Бен и Огастин горячо спорили с престарелым перевозчиком, требуя, чтобы он отвез нас к широкой песчаной косе в полумиле выше по течению. Тогда нам не надо будет идти целую милю по берегу до тропы, ведущей в лес. Но старик почему-то заартачился.

— В чем дело, Бен? — осведомился я.

— А! — сердито повернулся ко мне Бен. — Этот глупый человек, сэр, отказывается везти нас вверх.

— Почему вы отказываетесь, мой друг? — обратился я к старику. — Если вы отвезете нас туда, я заплачу больше, и в придачу вы еще получите подарок.

— Маса, это моя лодка, если я ее потеряю, я не смогу больше зарабатывать деньги, — твердо ответил старик. — Не будет еды для моего живота… Ни одного пенни не получу.

— Но как же ты потеряешь лодку? — удивился я.

Я хорошо знал этот участок реки. Там не было ни порогов, ни коварных стремнин.

— Ипопо, маса, — объяснил старик.

Я вытаращил глаза. О чем толкует этот лодочник? Ипопо, что это такое — какой-нибудь грозный местный ю-ю, о котором я до сих пор не слышал?

— Этот ипопо, в какой стороне он живет? — Я старался говорить увещевающе.

— Ва! Маса никогда не видел его? — Старик был поражен. — Да вон там, в воде, около дома окружного начальника… огромный такой, как машина… ого! силища страшная.

— О чем это он говорит? — недоумевающе спросил Бен.

Вдруг меня осенило.

— Это он про гиппопотамов, которые обитают в реке по соседству с домом окружного, — сказал я. — Просто сокращение необычное, вот и сбило меня с толку.

— Он думает, что они опасны?

— Очевидно, хотя я не понимаю — почему. Прошлый раз, когда я здесь был, они вели себя тихо.

— Надеюсь, они и теперь тихие, — сказал Боб.

Я снова повернулся к старику.

— Послушай, мой друг. Если ты отвезешь нас вверх по реке, я заплачу шесть шиллингов и подарю тебе сигарет, хорошо? А если ипопо повредят твою лодку, я дам тебе денег на новую, ты понял?

— Понял, сэр.

— Ну, согласен?

— Согласен, сэр, — ответил старик; алчность взяла у него верх над осторожностью.

Лодка медленно пошла вверх против течения. В ней было на полдюйма воды, и мы сидели на корточках.

— Не верится мне, что они опасные, — заметил Боб, небрежно опустив пальцы в воду.

— В прошлый раз я подходил к ним на лодке на тридцать футов и фотографировал, — сказал я.

— Теперь эти ипопо стали злые, сэр, — возразил бестактный Бен. — Два месяца назад они убили трех человек и разбили три лодки.

— Утешительное сообщение, — сказал Боб.

Впереди из бурой воды торчали камни. В другое время мы бы их ни с чем не спутали, теперь же каждый камень напоминал нам голову гиппопотама — злого, коварного гиппопотама, подстерегающего нас. Бен, вероятно вспомнив свою повесть о поединке с лесной коровой, попытался насвистывать, но это у него вышло довольно жалко, и я заметил, что он тревожно рыскает взглядом по реке. В самом деле, гиппопотам, который несколько раз нападал на лодки, входит во вкус, словно тигр-людоед, и всячески старается сделать людям гадость. Для него это становится своего рода спортом. А меня вовсе не соблазняла схватка над двадцатифутовой толщей мутной воды со зверюгой весом в полтонны.

Я заметил, что старик все время прижимает лодку к берегу, крутит и так и этак, стараясь идти по мелководью. Берег был крутой, но весь в выступах — можно выскочить, коли что. Скалы смяты гармошкой, словно кто-то бросил здесь кипу толстых журналов, а они окаменели и обросли зеленью. Примостившиеся на скалах деревья простерли свои ветви далеко над водой, и мы бросками, по-рыбьи, шли сквозь тенистый туннель, спугивая то зимородка, который голубым метеором проносился перед самой лодкой, то бородатую ржанку — она улетала вверх по течению, глупо хихикая про себя и задевая лапами воду. По бокам клюва у нее нелепо болтались длинные желтые сережки.

Выйдя из-за поворота, мы увидели на той стороне, в трехстах ярдах, белую, как бы гофрированную, песчаную отмель. Старик облегченно крякнул и быстрее заработал веслом.

— Совсем немного осталось, — весело заметил я, — никаких гиппопотамов не видно.

Не успел я это сказать, как камень в пятнадцати футах от лодки вдруг поднялся из воды и удивленно воззрился на нас выпученными глазами, пуская ноздрями струйки воды, будто маленький кит.

К счастью, наша доблестная команда не поддалась панике и не выскочила из лодки, чтобы плыть к берегу. Старик со свистом втянул в себя воздух и резко затормозил веслом. Лодка вильнула вбок и остановилась, вспенивая воду. Мы смотрели на гиппопотама, гиппопотам смотрел на нас. Он явно удивился больше, чем мы. Надутая розово-серая морда лежала на поверхности реки, как отделенная от тела голова на спиритическом сеансе. Огромные глаза изучали нас с детским простодушием. Уши дергались взад и вперед, словно зверь махал нам. Глубоко вздохнув, он приблизился к нам на несколько футов все с тем же наивным выражением на морде. Вдруг Огастин взвизгнул так, что все подскочили и едва не опрокинули лодку. Мы сердито зашикали на него, а зверь продолжал смотреть на нас все с той же невозмутимостью.