Джеральд Даррелл – Гончие Бафута. Зоопарк в моем багаже (страница 19)

К четырем часам дня и я и мои помощники вконец выбились из сил, и нас искусало в самых разных местах такое множество всяких зверей и зверюшек, что мы уже перестали замечать новые укусы. Моя вилла была битком набита всевозможными тварями, они пищали и чирикали, стучали и гремели в своих калебасах, корзинках и мешках, а мы тем временем с лихорадочной поспешностью сколачивали для них клетки. Словом, это был один из тех дней, которые лучше забыть. К полуночи мы до того измучились, что едва держались на ногах, глаза у нас слипались, а предстояло сколотить еще с десяток клеток; большой чайник чаю, обильно приправленного виски, немного нас подхлестнул — мы с лихорадочным воодушевлением продолжали свое дело, и наконец в половине третьего ночи забит был последний гвоздь и водворен на место последний зверек. Я заполз в постель и с ужасом вспомнил, что наутро мне надо встать в шесть часов, иначе я не успею вычистить клетки и накормить зверей, прежде чем на меня нахлынут новые.

Следующий день был, если это возможно, пожалуй, даже трудней предыдущего, потому что бафутяне начали приходить, когда я еще не успел навести порядок в своем зверинце. Представьте себе такую картину: я стараюсь поскорей вычистить клетки и накормить несколько десятков животных, а еще десятка три в это время задыхаются без воздуха в каком-нибудь грязном мешке или калебасе и требуют внимания — поневоле станешь волноваться! Я искоса поглядывал на все растущую кучу калебасов и корзинок на веранде, и мне чудилось, что количество клеток, которые еще надо вычистить, и животных, которых надо накормить, все растет. Под конец я понял: вот что, должно быть, испытал Геркулес, когда впервые увидел авгиевы конюшни!

Покончив с работой, я не стал сразу же покупать новых животных, а сперва вышел на верхнюю ступеньку лестницы и обратился с речью ко всем собравшимся бафутянам. За последние два дня мне принесли очень много добычи, самого разного сложения, размера и обличья, сказал я. Это доказывает, что бафутяне, безусловно, лучшие из всех охотников, с какими мне доводилось встречаться, и я им сердечно благодарен. Однако, продолжал я, всему есть предел — они, наверно, и сами понимают, что я не могу без конца покупать у них добычу, мне ее просто уже некуда девать. Поэтому я буду рад, если они воздержатся от охоты, скажем, дня три, а я пока сколочу еще клетки и добуду пищи для животных. Какой смысл покупать животных, заметил я, если они погибнут, оттого что их негде разместить; это будет пустая трата денег. Надо сказать, что африканцы — люди очень деловые, и при этих моих словах по толпе словно прошла рябь: все закивали головами и послышалось дружное «А-а-а-а-а!». Теперь, когда они все поняли и дадут мне, надо надеяться, хотя бы трехдневную передышку, я купил всех животных, которых мне принесли, и принялся сколачивать клетки.

В четыре часа я кончил с клетками, и можно было передохнуть, выпить чашку чаю. Я облокотился на перила веранды, и тут дверь под аркой в красной кирпичной стене распахнулась и появился Фон. Широкими шагами он направился ко мне через весь громадный двор, одежды его развевались и шелестели на ходу. Фон озабоченно хмурился и что-то бормотал себе под нос. Несомненно, он шел ко мне с визитом, и я спустился по лестнице ему навстречу.

— Я тебя увидел, друг мой, — сказал я учтиво.

— Друг мой! — воскликнул Фон, завладевая моей рукой и тревожно вглядываясь мне в лицо. — Один человек сказать мне, что ты больше не покупать добыча. Это так?

— Нет, не так, — ответил я.

— А! Хорошо, хорошо, — сказал он с облегчением. — Бывает, я боюсь, вдруг ты купить уже довольно добыча и скоро оставлять меня.

— Нет, нет, — возразил я и объяснил: — Люди в Бафуте очень хорошие охотники, и они принесли мне столько добычи, что у меня не хватает для нее клеток. Вот я и сказал всем: пускай три дня подождут охотиться, а я за это время сколочу клетки для новой добычи.

— Ага, я понимать! — сказал Фон, приветливо улыбаясь. — А я подумать: ты скоро время уехать от нас.

— Нет, я пока не собираюсь уезжать из Бафута.

Фон подозрительно оглянулся вокруг — нет ли поблизости посторонних, потом ласково обхватил меня одной рукой за плечи и потянул на дорогу.

— Друг мой, — заговорил он хриплым шепотом. — Я тебе найти добыча. Да, отличный добыча, ты такой никогда не получить.

— Какая же это добыча? — спросил я с любопытством.

— Такой добыча тебе очень понравится, — весьма убедительно пояснил Фон. — Сейчас мы пойти и его поймать, а?

— А ты еще такой не ловил?

— Нет, друг мой, но я знать, в какой сторона он прятаться.

— Ладно. Пойдем поищем ее сейчас же, да?

Фон нетерпеливо повлек меня через весь двор, потом через лабиринт узких проходов, и наконец мы очутились перед маленькой хижинкой.

— Ты меня здесь подождать мало время, друг мой, я скоро прийти, — сказал мой спутник и юркнул во мрак хижины.

Я ждал снаружи и терялся в догадках — куда это он пошел и какую добычу для меня придумал. Вид у него был такой таинственный, что любопытство мое разгорелось.

Вскоре он появился вновь — и я не сразу его узнал. Фон Бафута сбросил все свои одежды, даже шапочку и сандалии, на нем не было ничего, кроме маленькой безукоризненно-белой набедренной повязки. В руке он держал длинное тонкое копье. Его стройное мускулистое тело лоснилось от масла, ноги были босы. Фон подошел ко мне, вертя копьем, как заправский охотник, и расплылся от удовольствия, когда увидел, как я удивлен.

— Ты себе получить еще один охотник, — посмеиваясь, объяснил он. — Теперь можно меня называть тоже Гончая Бафута, разве нет?

— Я уверен, этот охотник будет искусней всех, — сказал я и улыбнулся ему.

— Я хорошо уметь охотиться, — кивнул Фон. — Может, вдруг мой люди думать: я уже много старый, не гожусь идти на охота. Только, друг мой, если человек иметь верный глаз, верный нос и верный душа, он никогда не стать чересчур много старый, чтобы идти на охота, разве не так?

— Ты говоришь верно, друг мой, — подтвердил я.

Фон вывел меня из усадьбы, и мы прошли с полмили по дороге, потом свернули на тропку среди маисовых полей. Фон шагал быстро, вертел копьем и тихонько мурлыкал про себя какую-то песенку; временами он оборачивался ко мне, и лицо его освещала веселая, озорная, совсем мальчишеская улыбка. Вскоре мы расстались с полями, прошли через рощицу пальм мимбо, темную, таинственную, полную шороха листьев, и стали взбираться по золотистому склону холма. Когда мы достигли вершины, Фон остановился, с размаху воткнул копье в землю, скрестил руки на груди и оглядел окрестности. Я остановился немного раньше, не дойдя до вершины, — мне попались какие-то улитки с очень нежной окраской; когда же я поднялся к Фону, тот стоял недвижно и глядел вниз как завороженный, не замечая ничего вокруг. Наконец он глубоко вздохнул, обернулся ко мне и с улыбкой широко раскинул руки.

— Вот мой страна, — сказал он. — Очень красивый этот страна.

Я кивнул в знак согласия, и мы несколько минут молча любовались открывшейся ширью. Внизу лежала мозаика небольших полей — зеленых, серебристых, светло-коричневых; то тут, то там виднелись рощицы пальм мимбо да изредка мелькали ржаво-красные клочки свежевскопанной земли. Этот утолок, над которым потрудились человеческие руки, был точно яркий пестрый платок — его разостлали здесь и позабыли, а со всех сторон волнами застывшего океана высятся горы, их гребни позолотило, а равнины осенило тенью заходящее солнце. Фон медленно оглядывал все вокруг, и лицо его выражало какую-то странную смесь нежности и совсем детской радости. Он опять вздохнул глубоко, с истинным удовлетворением.

— Красиво! — пробормотал он. Потом вытащил свое копье из земли и повел меня вниз, в новую равнину, продолжая тихонько напевать про себя.

Неглубокую, плоскую долину сплошь заполонили низкорослые чахлые деревца, иные не выше десяти футов. Многих было не разглядеть, — окутанные широчайшими мантиями из вьюнка, они стояли, точно приземистые башенки трепещущих листьев и кремовых, чуть желтоватых, как слоновая кость, цветков. Долина будто впитала в себя солнечный свет за весь длинный день, и теплый воздух здесь был напоен сладким ароматом цветов и листьев. Над цветами реяли и сонно, прерывисто жужжали тысячи пчел; какая-то крохотная пичужка звонко распевала свою веселую песенку и вдруг умолкла. Теперь стало тихо, только раздавалось смутное жужжание пчел, когда они вились вокруг деревьев или вперевалочку забирались в бархатную сердцевину вьюнка. Фон с минуту оглядывал деревья, потом осторожно двинулся по траве куда-то на более удобный наблюдательный пункт — отсюда за густой сетью вьюнка можно было все-таки рассмотреть и сами деревья.

— Ну вот, здесь мы видеть добыча, — прошептал он и указал на деревья. — Мы теперь сидеть и ждать мало время.

Он присел на корточки и замер, отдыхая, я уселся подле него; поначалу мое внимание одинаково привлекали и лес, и мой спутник. Но в деревьях не заметно было ни одного живого существа, и я стал глядеть на Фона. Он сидел неподвижно, сжимал в своих огромных ладонях копье, один конец которого упирался в землю, и на лице его читалось нетерпеливое ожидание — так ребенок в театре ждет, когда же поднимется занавес. Когда он вышел ко мне из той маленькой темной хижинки в Бафуте, он, кажется, оставил там не только свою одежду и королевские украшения, но и свою королевскую осанку, без которой я прежде просто не мог его себе представить. Здесь же на корточках подле меня, в этой тихой теплой долине, с копьем в руках сидел всего лишь еще один охотник: его блестящие темные глаза неотступно следили за деревьями, подстерегая зверя, который вот-вот оттуда покажется. Но чем больше я на него глядел, тем яснее понимал: нет, это не просто еще один охотник; чем-то он отличался от остальных, но чем — это я понял не сразу. Потом сообразил: всякий обычный охотник сидел бы точно так же, терпеливо ожидая зверя, но видно было бы, что ему скучновато, — ведь он уже столько раз вот так сидел, охота ему не в диковинку! А у Фона блестели глаза, большой рот чуть тронула легкая улыбка, — конечно же, он от души всем этим наслаждался. И я подумал: наверно, уже не раз монарху надоедали его почтительные советники и подобострастные подданные, в пышном одеянии ему вдруг становилось жарко и тяжело, и он чувствовал, что его остроносые туфли безжалостно жмут и стесняют ногу. И тогда его, должно быть, неодолимо тянуло ощутить под босыми ногами мягкую красную землю, подставить ветру обнаженное тело, — вот тогда он тайком уходил в маленькую хижинку, облачался в костюм охотника и отправлялся в горы, помахивая копьем и напевая песенку, а на вершинах останавливался — и стоял, и любовался прекрасной страной, которой он управляет. Я вспомнил его недавние слова: «Если у человека верный глаз, верный нос и верная душа, он никогда не будет слишком стар, чтобы пойти на охоту». Да, подумал я, конечно же, Фон тоже из этого десятка. Но тут Фон прервал мои размышления о складе его характера: он наклонился ко мне, схватил за руку и указал длинным пальцем на деревья.