Дженнифер Смит – Статистическая вероятность любви с первого взгляда (страница 26)
У Оливера такой вид, словно его вот-вот вырвет. Сероватая бледность особенно резко видна на контрасте с темным костюмом. Он то и дело моргает, в глазах застыло затравленное выражение, как будто у него что-то болит, но он никак не может понять, где источник боли.
В конце концов он прерывисто вздыхает и говорит:
– Прости, что не сказал…
– Нет-нет! – Хедли качает головой. – Это ты меня прости. Я ни с того ни с сего вообразила…
Снова молчание.
Оливер вздыхает.
– Странно как-то, правда?
– Что странно?
– Ну, не знаю, – усмехается он. – То, что ты вдруг появилась на похоронах моего отца…
– А, это.
Оливер наклоняется, срывает пару травинок и принимается машинально раздирать их на кусочки.
– А вообще, все странно. Я вот думаю: может, ирландцы правильно делают, что устраивают по такому случаю пирушку. А то от всего этого… – Он движением подбородка указывает в сторону церкви. – От всего этого можно спятить.
Хедли комкает подол своего платья, не зная, что сказать.
– Хотя и пировать повода особого нет, – говорит Оливер с горечью, роняя обрывки травы на землю. – Придурок он был, что уж теперь притворяться.
Хедли смотрит на него с изумлением, а Оливеру, кажется, полегчало.
– Я с самого утра об этом думаю. Собственно, не с утра, а уже восемнадцать лет. – Он вдруг улыбается. – Знаешь, ты опасная женщина!
– Я?
– Ну да. – Оливер откидывается на спинку скамьи. – Я с тобой становлюсь слишком честным.
На фонтан спархивает птичка и понапрасну тычет клювиком в камень. Воды в фонтане давно нет, осталась только потрескавшаяся корка грязи. Птичка улетает, быстро превращаясь в крошечную точку в небе.
– Как это случилось? – тихо спрашивает Хедли.
Оливер не отвечает. Даже не смотрит на нее. За деревьями, за оградой сада люди, приехавшие на похороны, темными тенями расходятся к своим машинам. Небо снова стало серым и тусклым.
Через какое-то время Оливер, кашлянув, спрашивает:
– Как прошла свадьба?
– Что?
– Свадьба. Как все прошло?
Хедли пожимает плечами.
– Нормально.
– Ну расскажи! – просит Оливер с таким умоляющим видом, что Хедли, вздохнув, начинает рассказывать.
– Шарлотта, оказывается, славная. – Хедли складывает руки на коленях. – Очень даже славная, просто злость берет.
Оливер улыбается, становясь больше похожим на себя прежнего, каким он был в самолете.
– А твой папа?
– Вроде счастлив, – севшим голосом отвечает Хедли.
Она не может себя заставить упомянуть о ребенке. Ей кажется: если произнести это вслух, все станет правдой. Вспомнив о книге, она тянется за рюкзаком.
– Я так ее и не вернула.
Взгляд Оливера останавливается на обложке.
– Я немножко почитала, когда ехала сюда, – говорит Хедли. – Оказывается, хорошая книжка.
Оливер перелистывает страницы, как тогда, в самолете.
– А как ты меня нашла?
– Кто-то из гостей сказал про похороны в Паддингтоне.
Оливер вздрагивает при слове «похороны».
– И, не знаю, меня как будто толкнуло.
Оливер кивает, аккуратно закрывая потрепанный томик и возвращая его Хедли.
– У моего отца было первое издание. – Губы Оливера кривятся. – Он держал его на верхней полке у себя в кабинете. В детстве я часто смотрел на эту книгу издали. Мне объяснили, что она очень дорогая.
Хедли ждет продолжения, прижав свою книгу к груди.
Он продолжает чуть мягче:
– Я всегда думал, что отец ее ценит только из-за стоимости. Он при мне никогда ничего не читал, кроме юридических документов. Но иногда он вдруг возьмет и процитирует что-нибудь оттуда. – Оливер невесело смеется. – Это ему ужасно не шло. Словно продавец из мясного отдела ни с того ни с сего запел или бухгалтер пустился отбивать чечетку.
– Может, у тебя сложилось о нем неверное представление…
– Не надо!
– Что не надо?
Глаза Оливера вспыхивают.
– Не хочу о нем говорить.
Он трет рукой лоб, потом запускает пальцы в волосы. Налетевший ветер пригибает траву у их ног, развеивает тяжелую атмосферу. Музыка внезапно обрывается, словно кто-то велел органисту прекратить.
– Ты сказал, что можешь быть со мной честным, – начинает Хедли, обращаясь к сгорбленной спине Оливера. Он оглядывается через плечо. – Ладно, вот и поговори со мной. Давай, честно.
– О чем?
– О чем хочешь.
И тут он неожиданно ее целует. Совсем не так, как в аэропорту – тот поцелуй был нежным, тихим, прощальным, а сейчас Оливер с каким-то отчаянием прижимается к ее губам, и Хедли, закрыв глаза, подается навстречу. Потом так же неожиданно Оливер отстраняется. Они сидят и смотрят друг на друга.
– Я не то имела в виду, – говорит Хедли.
Оливер криво улыбается.
– Ты сказала – быть честным. Это самое честное, что я сделал за сегодняшний день.
– Да я про твоего папу! – Хедли против воли чувствует, как горят щеки. – Может, тебе легче станет, если ты…
– Если я – что? Скажу, что мне его ужасно не хватает? Что я подыхаю от тоски? Что сегодня – худший день в моей жизни?
Оливер вскакивает, и на какую-то жуткую секунду Хедли кажется, что он сейчас уйдет. Но он всего лишь принимается расхаживать взад-вперед, высокий, худой и невероятно красивый в рубашке с подвернутыми рукавами. Вот он останавливается и обращает к ней гневное лицо.
– Слушай, сегодня, вчера, всю неделю – одна фальшь! Ты считаешь, твой отец поступил ужасно? По крайней мере, честно! У него хватило характера не оставаться через силу. Наверное, все это ерунда, но, как я понял, он счастлив, и твоя мама счастлива, и всем хорошо.
«Всем, кроме меня», – думает Хедли, но вслух ничего не говорит. Оливер снова начинает метаться. Хедли следит за ним, как за мячиком во время теннисного матча: туда-сюда, туда-сюда.
– А мой папа маме изменял много лет! У твоего один-единственный роман случился, и тот перерос в большую любовь, так? Они поженились. Все честно и открыто, и он вас освободил. А у моего интрижек было с десяток! Может, больше, и что противней всего – мы все знали! Только не говорили никогда. Кто-то когда-то решил, что мы обязаны страдать молча. Этим мы и занимались. Но знали все отлично. – У Оливера опускаются плечи. – Мы знали.