Дженнифер Смит – Статистическая вероятность любви с первого взгляда (страница 25)

Как-то вечером, примерно месяцев через восемь после того, как мама с доктором начали встречаться, Хедли открыла парадную дверь и увидела, что он расхаживает взад-вперед на крыльце.

– Привет! – сказала Хедли, отодвигая противомоскитную сетку. – У мамы сегодня собрание в книжном клубе, разве она вам не сказала?

Доктор Дойл вошел в дом и старательно вытер ноги.

– Видишь ли, я пришел к тебе, – промолвил он, сунув руки в карманы. – Хотел попросить у тебя разрешения кое на что.

Взрослые никогда еще ни на что не просили у Хедли разрешения, поэтому она посмотрела на доктора с большим интересом.

– Если ты не против, – сказал он, блестя глазами за стеклами очков, – я бы очень, очень хотел жениться на твоей маме.

Это был первый раз. Мама ему отказала, а он подождал несколько месяцев и попробовал еще. Она снова отказала, а он еще подождал.

Третий раз произошел при Хедли. Дело было на пикнике. Она, страшно смущенная, сидела на краешке одеяла, а доктор встал перед мамой на одно колено под тихие звуки нанятого им струнного квартета. Мама побледнела и покачала головой, а Харрисон только улыбнулся, как будто все это – веселая шутка, розыгрыш, в котором он тоже участвует.

– Я, вообще-то, так и предполагал, – заметил он, снова захлопнув коробочку и спрятав ее в карман.

Махнул рукой музыкантам, чтобы не прекращали играть, и снова уселся на одеяло. Мама придвинулась к нему поближе. Харрисон с грустной иронией покачал головой.

– Клянусь, рано или поздно я тебя переупрямлю!

– Надеюсь, – улыбнулась мама.

Хедли все это страшно озадачило. Мама как будто и хотела, и не хотела замуж за доктора. Словно бы она знала, что согласиться будет правильно, однако что-то ее удерживало.

– Это ведь не из-за папы? – спросила Хедли вечером.

Мама быстро обернулась к ней.

– Нет, конечно! Кроме того, если бы я хотела отыграться, я бы скорее сказала «да», верно?

– Я не говорила, что ты хочешь отыграться, – возразила Хедли. – Я, наоборот, подумала – может, ты все еще ждешь, что он вернется.

Мама сняла очки, которые надевала для чтения.

– Твой папа… – Она немного помолчала. – Мы друг друга чуть до психушки не довели. Я и сейчас еще его до конца не простила. Какой-то частью души я всегда буду его любить, хотя бы за тебя, однако все случилось не без причины, понимаешь?

– И все-таки ты не хочешь выйти за Харрисона.

Мама кивнула.

– Но ты ведь его любишь.

– Да, – сказала мама. – Очень люблю.

Хедли в растерянности помотала головой.

– Ничего не понимаю!

– А что тут понимать? – улыбнулась мама. – Любовь – самое странное и нелогичное чувство на свете.

– Да я не о любви! – отмахнулась Хедли. – Я о браке.

Мама пожала плечами.

– Ну, с этим еще хуже…

А сейчас Хедли стоит возле старинной церквушки в Лондоне и смотрит, как оттуда выходят жених и невеста. Из мобильника, прижатого к уху, доносятся гудки из-за океана, через пол земного шара. Жених находит руку невесты, их пальцы сплетаются. Почти незаметный жест, но есть в нем что-то глубоко символичное: двое вступают в жизнь как единое целое.

На том конце включается автоответчик. Хедли, вздыхая, слушает, как родной мамин голос предлагает ей оставить сообщение. Безотчетно поворачивается лицом к западу, словно от этого станет ближе к дому, и при этом замечает между двумя белыми фасадами узкое острие шпиля. Хедли захлопывает крышку телефона, не дождавшись гудка, и, оставив за спиной еще одну свадьбу, бросается к очередной церкви. Она уже знает, без всяких доказательств, это – та, которую она ищет.

Обогнув здание и пробравшись между машинами, припаркованными по обе стороны улицы, Хедли застывает как вкопанная. Посреди крошечного газончика – та самая статуя, на которую карабкались Оливер с братьями и потом за это получали нагоняй. А вокруг тесными группками – люди, одетые во все оттенки черного и серого.

Хедли держится поодаль. Ноги словно приросли к земле. Теперь ее затея кажется ей совершенно дикой. У нее и всегда была привычка сначала делать, а потом думать. Она понимает: время самое неподходящее, чтобы заявиться в гости без приглашения. Здесь происходит нечто бесконечно печальное, непоправимое и до ужаса окончательное. Хедли скашивает глаза на свое платье: нежно-сиреневый цвет совсем не подходит к случаю. Она поворачивается, чтобы уйти, и тут краем глаза видит возле церкви Оливера. Во рту мгновенно пересыхает.

Он стоит рядом с невысокой хрупкой женщиной, приобняв ее за плечи. Женщина – видимо, его мать, но, приглядевшись, Хедли понимает, что сам парень – вовсе не Оливер. Он шире в плечах, и волосы светлее, и, прикрыв рукой глаза от косых лучей заходящего солнца, можно убедиться, что этот человек еще и намного старше. А он вдруг поднимает голову и смотрит ей в глаза. Теперь ясно, что это – один из братьев Оливера. Чем-то их взгляды невероятно похожи. Хедли с замиранием сердца пятится и прячется за живой изгородью, словно какая-нибудь преступница.

Пригибаясь, Хедли отходит в сторону и оказывается возле увитой плющом чугунной решетки. За оградой – сад с фруктовыми деревьями и разноцветными клумбами, каменными скамьями и пересохшим фонтаном. Хедли идет вдоль ограды, касаясь рукой кованых завитков – металл прохладный на ощупь. Останавливается у ворот.

Над головой раздается крик птицы. Хедли задирает голову: птица неторопливо описывает круги в пестром от облаков небе. Облака серебрятся на солнце, и Хедли вдруг вспоминает, как Оливер в самолете назвал их «кучевыми». Единственный вид облаков, которые выглядят одинаково в воображении и в реальности.

А когда Хедли снова опускает глаза, то видит в саду Оливера – как будто она призвала его своими мыслями. В костюме он кажется старше. Стоит, ссутулив плечи и опустив голову, и ковыряет землю носком ботинка. У Хедли сердце сжимается от нежности, и она уже готова его окликнуть.

Не успевает – он оборачивается раньше.

Что-то в нем ужасно изменилось. Появился какой-то надлом, и глаза пустые. Возникает окончательная уверенность, что ее приход сюда был ошибкой. Но взгляд Оливера пригвождает Хедли к месту. Она замирает, не зная – то ли удрать, то ли броситься к Оливеру.

Они долго так стоят – неподвижно, словно статуи в саду. Оливер ничем не показывает, что рад ее видеть. Хедли, справившись с комком в горле, решает все-таки уйти.

Уже сделав несколько шагов, она слышит сзади его голос. Одно слово – как будто открытая дверь. Конец пути и начало, загаданное желание.

– Подожди, – говорит Оливер, и она останавливается.

13

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Оливер и смотрит так, словно до конца не верит, что она и правда тут, перед ним.

– Я не знала, – тихо говорит Хедли. – Там, в самолете…

Он опускает глаза.

– Я не знала, – повторяет Хедли. – Я так сочувствую…

Он кивает на каменную скамью чуть в стороне. Шероховатое сиденье еще влажное после дождя. Они идут рядом, опустив головы, а из церкви доносится скорбная органная музыка. Хедли собирается сесть, но Оливер, сделав ей знак подождать, снимает пиджак и расстилает его на скамье.

– Твое платье, – объясняет он.

Хедли, нахмурившись, окидывает взглядом сиреневый шелк, будто впервые в жизни его видит. Сердце рвется пополам от этого простого жеста: подумать только, в такую минуту он еще способен помнить о всяких пустяках! Плевать ей на дурацкое платье, он что, не понимает? Она с радостью уселась бы на траву ради него, да хоть в лужу!

Не находя правильных слов для отказа, Хедли садится, проведя самыми кончиками пальцев по мягким складкам пиджака. Оливер стоит рядом, закатывая по очереди один рукав, потом другой, и рассеянно смотрит куда-то вдаль.

– Тебе нужно туда вернуться? – спрашивает Хедли.

Он пожимает плечами и садится на скамью так, чтобы между ними оставался просвет шириной в ладонь.

– Да, наверное, – говорит он, уперевшись локтями в колени.

И не двигается с места. Через пару минут Хедли тоже наклоняется вперед, и оба с неестественным вниманием разглядывают траву под ногами. Надо бы объяснить, почему она пришла, но Оливер ни о чем не спрашивает. Так они и сидят, а пауза все тянется и тянется.

Дома, в Коннектикуте, за кухонным окном устроена ванночка для птиц. Хедли обычно посматривала на нее, когда мыла посуду. Чаще всего там купалась парочка воробьев – пока один плескался, другой прыгал вокруг и громко чирикал. Иногда они сшибались, хлопая крыльями, и снова отскакивали друг от друга, брызгаясь водой. Но, несмотря на ссоры и драки, они всегда появлялись вместе и улетали тоже вместе.

Однажды утром Хедли очень удивилась, увидев только одного воробья из пары. Он легко опустился на каменный бортик, попрыгал по краешку, не прикасаясь к воде, покрутил круглой головушкой так растерянно и жалко, что Хедли бросилась к окну и стала смотреть в небо, хоть и знала, что никто не прилетит.

Вот и у Оливера сейчас примерно такой вид – не столько грустный, сколько недоумевающий. Хедли никогда раньше не сталкивалась близко со смертью. Трое родственников умерли еще до ее рождения или когда она была совсем маленькой и не могла осознать потерю. Почему-то ей всегда представлялось, что горе должно быть как в кино – потоки слез и глухие рыдания. Но здесь и сейчас никто не потрясает кулаками, бессильно грозя небу, никто не падает на колени и не воссылает проклятий.