Дженнифер Смит – Статистическая вероятность любви с первого взгляда (страница 23)

Впервые она жалеет, что не приезжала раньше к отцу. Стоило это сделать хотя бы ради этого: старинные здания, каждое со своим характером, крохотные лавчонки со всякой всячиной, красные телефонные будки, черные такси и каменные церкви. Все в этом городе очаровательно-старое, словно в кино, и если бы не надо было бежать сломя голову со свадьбы на похороны и обратно, если бы каждая косточка в ее теле не ныла от напряжения, если бы не рвалась она всем своим существом поскорее найти Оливера, пожалуй, Хедли с удовольствием задержалась бы здесь.

Заметив, наконец, красно-синий указатель метро, она спешит вниз по лестнице, моргая во внезапном полумраке подземки. Долго копается, разбираясь, по какому принципу работают автоматы по продаже билетов, спиной чувствуя, как сзади растет очередь людей, которым она мешает пройти. Наконец какая-то женщина, похожая на королеву Елизавету, сжалившись, принимается объяснять, какие нажимать кнопки, а потом, оттолкнув Хедли в сторону, берется за дело сама.

– Вот, держи, моя лапочка, – говорит она, вручая Хедли билет. – Приятной поездки!

Водитель автобуса говорил, что вроде нужно сделать пересадку, но если верить карте, можно доехать сразу по кольцевой. Электронное табло сообщает, что до поезда шесть минут. Хедли ждет, пристроившись в уголке платформы.

Она рассеянно просматривает рекламу на стенах, а вокруг звучит разноязыкая речь – кроме непонятного британского акцента слышатся французский, итальянский и еще какие-то неведомые языки. Поблизости маячит полицейский в старомодном шлеме. Какой-то человек перебрасывает из руки в руку футбольный мяч. Мать утешает плачущую девочку на гортанном незнакомом наречии. Девочка только громче рыдает.

Никто на Хедли не смотрит, но она все равно чувствует себя выставленной на всеобщее обозрение, как никогда в жизни. Слишком мелкая, слишком американка, слишком явно одинокая и неуверенная в себе.

О папе и свадебных гостях, которых она так бессовестно бросила, даже думать не хочется, так же как и об Оливере – неизвестно еще, что будет, когда она его найдет. В висках пульсирует боль, а до поезда еще четыре минуты. Шелк платья липнет к телу, и женщина рядом с ней стоит слишком близко. Хедли морщит нос от крепкой смеси запахов в метро, затхлых и кисловатых, как от подгнивших фруктов.

Зажмурившись, она вспоминает папин совет в лифте на лыжном курорте, когда ей казалось, что стены рушатся и падают на нее, наподобие карточного домика, и она старается представить себе вместо сводчатого потолка просторное небо над улицей с тесно стоящими узкими домами. Этот метод дает всегда одну и ту же картинку, словно повторяющийся сон: редкие белые облачка мазками краски на голубом холсте. Но сейчас, к удивлению Хедли, в картинке, возникающей под закрытыми веками, обнаруживается кое-что новое: воображаемое небо пересекает самолет.

Мигнув, Хедли открывает глаза, и как раз тут из туннеля выезжает поезд.

Никогда не знаешь, на самом деле помещение маленькое или так просто кажется со страху. Если вспомнить, ей часто стадионы виделись крошечными, не больше школьного спортзала, а просторные дома превращались в тесные квартирки просто из-за того, что в них толпилось много народа. Вот и сейчас трудно сказать, на самом деле метро в Лондоне мельче американского – там-то она ездит сравнительно спокойно, – или это из-за комка в груди вагон кажется размером со спичечный коробок.

К счастью, ей удается найти свободное место с краю. Хедли немедленно вновь закрывает глаза, но легче не становится. Покачиваясь в такт движению поезда, она достает из рюкзака книгу – хоть чем-то отвлечься. Проводит пальцем по тисненой надписи на обложке, прежде чем открыть.

В раннем детстве Хедли часто пробиралась в папин кабинет с книжными шкафами от пола до потолка. Шкафы были плотно забиты рассыпающимися на отдельные странички карманными изданиями и более солидными томами в твердых переплетах с потрескавшимися корешками. Папа однажды застал свою шестилетнюю дочь сидящей в кресле с плюшевым слоником в обнимку и с диккенсовской «Рождественской песнью» на коленях, изучающей книгу с самым серьезным видом, словно раздумывая, не написать ли о ней диссертацию.

– Что читаешь? – спросил он, сняв очки и прислонившись к дверному косяку.

– Сказку.

– Да ну? – отозвался папа, пряча улыбку. – Что за сказка?

– Про девочку и ее слоника, – преспокойно объявила Хедли.

– Точно?

– Да. Они поехали кататься на велосипеде, а потом слоник убежал, и девочка так сильно плакала, что ей подарили цветок.

Папа подошел и одним махом выхватил ее из кресла. Хедли опомниться не успела, как оказалось, что она сидит у папы на коленях, крепко вцепившись в тоненькую книжку.

– А что дальше было? – спросил папа.

– Слоник вернулся.

– И что тогда?

– Она ему дала пирожок. А потом они жили долго и счастливо.

– Замечательная сказка!

Хедли стиснула потрепанную игрушку.

– Ага.

– Хочешь, я тебе еще одну сказку почитаю? – Папа мягко забрал у нее книжку и раскрыл на первой странице. – Сказка о Рождестве.

Хедли прижалась к его уютной фланелевой рубашке, и папа начал читать.

Ей понравилась не столько даже сама история – Хедли половины слов не понимала и часто терялась в завитушках длинных предложений. Ей хватало папиного негромкого голоса, забавно менявшегося в зависимости от персонажа, и она очень гордилась, что папа позволил ей переворачивать страницы. Так они читали по часу каждый вечер после ужина. Иногда мама заглядывала в кабинет с посудным полотенцем в руке и слушала, чуть заметно улыбаясь, а чаще они сидели вдвоем.

Когда Хедли подросла и могла уже читать сама, они все равно вместе одолевали классику – от «Анны Карениной» к «Гордости и предубеждению», потом «Гроздья гнева», совершали своего рода кругосветное путешествие, оставляя на книжных полках дырки, как от выпавших зубов.

Позже, когда стало ясно, что тренировки футбольной команды и болтовня по телефону Хедли интересуют намного сильнее, чем Джейн Остен и Уолт Уитмен, час превратился в полчаса, затем они стали читать не каждый вечер, а через один, только все это было уже неважно. Истории, рассказанные в книгах, стали частью Хедли – усвоились организмом, как хорошая еда, и расцвели пышным цветом. Они значили не меньше, чем другие черты, доставшиеся ей от отца: голубые глаза, соломенно-желтые волосы и россыпь веснушек на носу.

Папа часто приносил ей книги – дарил на Рождество и на день рождения или вовсе без повода. Попадались среди них роскошные ранние издания с золотым обрезом и растрепанные книжки в бумажных обложках, купленные с лотка за пару долларов. Мама только руками всплескивала, особенно если видела новый экземпляр книги, уже имеющейся на полках в кабинете.

– Еще один-два словаря, и дом рухнет! – возмущалась она. – А ты дубликаты покупаешь!

А Хедли его понимала. Он и не ждал, что она все прочтет. Может быть, когда-нибудь… А сейчас важен был сам жест. Папа дарил ей самое важное, что было у него в жизни. По-другому он не умел. Он – преподаватель литературы, словесник, любил книги и собирал для своей дочери библиотеку, как другой мог бы строить дом.

Поэтому ее так резануло, когда он в Аспене дал ей потрепанный томик «Нашего общего друга». Слишком знакомо, слишком больно. И Хедли сделала то, что умела лучше всего: постаралась забыть о подарке.

А сейчас, в поезде, ползущем по туннелям глубоко под улицами Лондона, Хедли вдруг становится приятно, что у нее есть эта книга. Она давно уже не читала Диккенса – сначала были другие дела, более увлекательные, а потом, наверное, из своеобразного протеста против папиного ухода.

Говорят, что чтение – это бегство от реальности, но для Хедли книга становится спасательным тросом. Окружающий мир бледнеет и отступает. Хедли уже не раздражают тычки чьих-то локтей и кошелок, грызущая ногти женщина в безрукавке, двое подростков с ревущей в наушниках музыкой и попрошайка, играющий на скрипке в дальнем конце вагона – хиленькая мелодия едва пробивается сквозь шум толпы. От стука колес голова гудит, но взгляд не отрывается от текста, словно фигурист, исполняющий вращение на льду. Теперь у нее есть якорь.

Проглатывая одну главу за другой, Хедли напрочь забывает, что собиралась вернуть книгу. Слова, конечно, не папины – а все равно он весь тут, на книжных страницах. О чем-то ей это напоминает…

Уже собираясь выходить, она замирает, стараясь вспомнить подчеркнутую фразу, которую заметила тогда в самолете. Листая страницы в поисках чернильной пометки, Хедли вдруг с удивлением натыкается на другую такую же.

«Ах! Выпадают же на нашу долю дни, ради которых стоит и жить, и умереть!»

Хедли поднимает глаза, чувствуя, как щемит в груди.

Еще утром ей казалось, что папина свадьба – худшее, что может случиться в жизни, а сейчас она понимает, что есть куда более серьезные несчастья, и произойти они могут в любую минуту. Хедли выходит из поезда вместе с другими пассажирами и, разглядывая выложенную плиткой на стене надпись «Паддингтон», изо всех сил надеется, что ошиблась и не застанет здесь то, что ожидала.

12

На улице снова выглянуло солнце, а тротуары еще серебрятся от влаги. Хедли поворачивается кругом в попытке сориентироваться. Аптека с белой дверью, антикварный магазинчик, здания пастельных тонов. Из паба высыпает толпа осоловелых мужчин в полосатых рубашках-регби. Мимо торопятся тетки с сумками, полными покупок.