Дженнифер Смит – Непотопляемая Грета Джеймс (страница 23)
Звякает ее телефон, и она кладет ручку, благодарная за то, что ее отвлекли. Приходит сообщение от Хоуи: «Я дал тебе свободную неделю. Но взамен тебе нужно будет поговорить с «Таймс» после выступления. И они захотят спросить, что произошло. Пора покончить с этим. О’кей?» Немного посомневавшись, она пишет: «О’кей». – «И еще. Клео говорит, что они хотят согласовать сет-лист».
Грета хмурится, глядя на телефон. Клео – ее менеджер на студии, это миниатюрная, но грозная чернокожая женщина из Квебека, имеющая обыкновение переходить на французский язык, когда раздражена или расстроена чем-то. Хотя это и не она открыла Грету во время ее выступления в баре в Ред-Хук одним снежным вечером, но все же Грета причисляла ее к самым важным людям в своей жизни. Но за все то время, что они работали вместе, Клео никогда не просила о чем-то подобном.
Хоуи отвечает на ее вопрос, прежде чем она успевает задать его: «Будет прямая трансляция, помнишь об этом?» – «Да, но почему?» – спрашивает Грета. «Потому что», – пишет он, и это, разумеется, значит: потому что ты в течение нескольких месяцев откладывала выход альбома, потому что тебя несколько недель было не видно и не слышно. Такое было принято решение. Прямая трансляция ее возвращения на сцену. Способ представить новый сингл. И возвращение на круги своя при условии, что все пройдет блестяще.
«Нет, – отвечает она. – Зачем им это согласовывать?» – «Думаю, они боятся, что ты опять замахнешься на «Астрономию». – Несколько секунд ничего не происходит, а потом он добавляет: – Не вели казнить».
Грета на секунду закрывает глаза. Ей и в голову не приходило снова исполнять эту песню. Слишком многое поставлено на кон. Она знает это, и совершенно очевидно, что это хорошо знают и все остальные члены ее команды. Они хотят, чтобы она двигалась дальше и потому придерживалась заранее обговоренной программы. И Грета не имеет ничего против. Ей так же хочется оставить все в прошлом, как и всем им.
«Хорошо, – пишет она Хоуи. – Ты подготовишься, ладно?»
Грета смотрит на воду, по которой плывут куски льда, в каждом из которых отражается она. Вода вокруг них как стекло. Она снова переводит взгляд на телефон, не зная, что ответить. Она всегда чувствовала себя готовой. Каждый раз, когда выходила на сцену. Каждый раз, когда держала в руках гитару, закрывала глаза и брала первую ноту. Это было наградой за долгие часы репетиций, а также за все остальное, за унижение и постоянное неприятие того, что она делала, поджидавшее на ее пути: за выступления перед почти пустыми залами и ожидание вызовов, которых не было; за пренебрежение агентов, менеджеров и руководителей студий; за слова о том, что ее мечта имеет мало шансов на осуществление, будто мечта может быть легко воплотимой.
Ничего из этого не имело значения. Поскольку в глубине сердца у нее гнездилась непоколебимая вера в себя и – более того – в свою музыку.
Но потом, одним холодным не по сезону мартовским вечером – ровно через неделю после смерти мамы и спустя день после разрыва с Люком, все пошло прахом.
Шесть минут. Вот сколько она оставалась на сцене Бруклинской академии музыки. Оказывается, гораздо меньше времени уходит на то, чтобы разрушить карьеру, чем на то, чтобы построить ее.
Ее выступление было запланировано задолго до того, как земля ушла у нее из-под ног, она должна была исполнить всего одну песню на благотворительном концерте для сбора средств на художественное образование. Если бы она была способна тогда хоть на что-нибудь, то попыталась бы отказаться. Но она была неспособна и потому не сделала этого.
Было рискованно исполнять что-то новое. Вся «Астрономия» была записана на трех мятых блокнотных страницах, а слова она нацарапала во время долгого перелета домой из Германии и очень мало репетировала ее.
Грета знала, что время исполнять «Астрономию» еще не пришло. И не только потому, что она была написана так поспешно. Но потому, что это была песня о любви, надежде и памяти, которых жаждешь больше, чем чего-то еще. В ней не было ничего – вообще ничего – о горе, разверзшемся под ней, словно черная дыра, в тот самый момент, когда приземлился самолет. И потому песня в каком-то отношении казалась ложью. Но ей хотелось, чтобы эта ложь как можно дольше жила в ней.
Ей было что написать. Но это было бы равноценно прощанию. А она не была готова сказать «до свидания». И вообще, что еще она могла бы сыграть тем вечером? Какая песня так много значила для нее?
Сначала все шло хорошо. На первом куплете ее горло было напряженным, а голос нетвердым. Но музыка всегда была ее убежищем, надежным укрытием от любой бури, местом, куда можно было уйти, когда мир оборачивался к ней темной стороной. Она могла пройти по этому натянутому канату, а затем вернуться домой, в свою квартиру, забраться под одеяло и снова закрыть глаза.
Но когда она добралась до конца припева, то заметила в зале табличку, которую с печальным видом держал белый парень с бородой, покачивавшийся в такт музыке рядом со своей столь же печальной девушкой. На табличке было написано: «ДО СВИДАНИЯ, МАМА ГРЕТЫ».
До того самого момента она не плакала. Ни во время поминального обряда, ни на похоронах, ни на полу маминой гардеробной. Она не плакала по пути в Нью-Йорк, хотя и чувствовала себя так, будто оставляет в мамином доме частицу себя, не плакала, когда на следующее утро порвала с Люком. И знала, что чем дольше она сдерживается, тем с большей силой вода хлынет через прорвавшуюся наконец плотину. Вот только она не ожидала, что произойдет это на сцене в Бруклине, перед почти тремя тысячами обращенных к ней лиц, у обладателей которых были три тысячи телефонов с видеокамерами.
Но она смотрела на табличку и ощущала себя проколотым булавкой воздушным шариком, из которого медленно выходит весь воздух. Самым странным было то, что ее мысли столь точно совпадали с тем, что вытворяло ее тело.
Два музыканта за ее спиной – ударник Атсуко и клавишник Нейт – продолжали играть, даже когда Грета остановилась, согнулась пополам, словно ее ударили в живот, и все смотрящие на нее глаза следили за тем, как она пытается глотнуть воздуха. Сначала она даже не понимала, что плачет, – до тех пор, пока слеза не добралась до переносицы, и к тому времени Атсуко и Нейт тоже перестали играть, и повисла такая тишина, какой не должно быть на музыкальной площадке и которая кажется абсолютной и совершенно неправильной. Потом до нее донесся приглушенный шум голосов, и Грета поняла, что она все еще с ней – ее публика, сочувствующая, обеспокоенная и, может, даже немного тронутая тем, что кто-то оказался таким настоящим, немного взволнованная, потому что стала свидетельницей столь неприкрытого проявления подлинности.
Но потом что-то изменилось, и по мере того как она продолжала плакать, а в зале все еще стояла тишина, она почувствовала, что это продолжается слишком уж долго и становится болезненным. Грета принудила себя снова подойти к микрофону в надежде призвать на помощь внутренние силы, которые, как она знала, у нее есть, – разве они не выручали ее в ситуациях, подобных этой, если ей удавалось докопаться до них? И начала петь без голоса, играть без медиатора, и это получалось у нее так плохо и немелодично, что она не могла даже притвориться, что справляется. Тишина стала другой, на этот раз не такой сочувствующей, и она открыла было рот, чтобы попросить прощения, но обнаружила, что не может сделать даже этого. Толпа смотрела на нее, и она отвечала ей тем же. Затем, не сказав ни слова, она просто повернулась и сошла со сцены, чувствуя жар от направленных на нее камер.
Хоуи убеждал ее, что все было не так плохо, как она думает. Но все было очень плохо. Она знает это, потому что смотрела видео. Оно было повсюду. Труднее всего было пережить вовсе не то, что она разнюнилась перед огромной толпой, и даже не то, что видео так быстро и широко распространилось по интернету. Учитывая сложившиеся обстоятельства, это вполне приемлемый провал, причиной которого стало горе, и в большинстве статей говорилось об этом.
Ее окончательно вывела из равновесия жалость, которую стали испытывать к ней после произошедшего. Ее жалели из-за этого провала, из-за момента слабости, из-за уязвимости.
И жалость эта распространялась не только на нее, но и на песню, и это было самым ужасным.
«Роллинг Стоун» написал, что песня «плаксива и сентиментальна – по крайней мере, та ее часть, которую услышали зрители». «Питчфорк» заявил, что она «скорее детский стишок, чем песня, слащавая баллада, нехарактерная для обычного эмоционального настроя Джеймс». Журнал «Нью-Йорк» высказался еще определеннее, обозвав ее «настоящей катастрофой от начала до конца».
Грета всегда выходила на сцену из места силы. Оттуда, где чувствовала наибольшую уверенность в себе и могла контролировать себя. Толстая кожа – непременное условие для такой работы, особенно для женщины-музыканта, тем более для женщины, играющей на гитаре, и она уже давно научилась правильно воспринимать критику. У нее не было проблем с каверзными вопросами и негативными отзывами. Она могла отмахиваться от оскорблений, неодобрения, издевок.