Дженнифер Смит – Непотопляемая Грета Джеймс (страница 21)

– Я бы не стал так говорить об этом.

– Ты посоветовал ему забыть о ней, – напоминает она, возвращаясь к стулу у кровати. – И только спустя некоторое время отвез его к доктору, потому что мама заставила тебя.

– Это был всего лишь стрессовый перелом.

– Он говорит, она до сих пор болит, когда идет дождь.

– Хорошо, что на его месте не была ты.

– Почему?

Он смотрит на нее так, будто это совершенно очевидно.

– А ты смогла бы играть с поврежденной кистью?

Грета моргает – она не привыкла к этой ипостаси отца.

– Что? – хмурится он.

– Ничего. Просто… это прозвучало почти как комплимент.

Он слегка хмыкает:

– Ты знаешь, как ты хороша.

– Я-то знаю, – улыбается она, – просто никогда не слышала этого от тебя.

– Это неправда. Помнишь шоу талантов в восьмом классе?

– Ты обрадуешься, узнав, что с тех пор я стала играть немного лучше.

Он ложится на спину и устремляет глаза в потолок.

– Никогда не понимал, как ты можешь так быстро двигать руками. Это у тебя не от меня.

– Эй, я видела, как ты режешь лук, – шутит она, но он выглядит задумчивым.

– Я умел показывать карточные фокусы, сама знаешь.

Грета настолько не ожидала услышать от него такое, что не может удержаться от смеха. Но его лицо тут же мрачнеет, и она сжимает губы.

– Я серьезно, – говорит он, словно несерьезен всегда. – Я знал множество таких фокусов, когда был моложе. Но руки мои не были приспособлены к этому делу. – И он поднимает одну руку и изучает морщины и вены на ней. – Я мог хорошо тасовать. Но ловкость рук – это не мое.

– Может, тебе следовало заняться кроликом и шляпой.

– Да я и занялся бы, будь у меня деньги. Мне это действительно нравилось.

Она качает головой:

– Не могу поверить, что ты не проговорился об этом раньше.

– Да, в детстве у меня было такое хобби, – говорит он, пытливо глядя на нее, – но я его перерос, как и большинство.

Последние его слова ранят именно так, как он намеревался ранить ее, и Грета не может не подивиться тому, что, даже будучи таким больным, он способен бить так метко. Не успевает она что-то сказать ему в ответ, как отец наклоняется к мусорной корзине, и его рвет в нее, затем он вытирает рот полотенцем. Когда он снова ложится, лицо у него бледное и немного потное. Грета хватает со стола бутылку с водой и протягивает ему. У него далеко не сразу получается отвинтить крышку.

– Папа, – начинает она, глядя, как кадык ходит вверх-вниз, когда он пьет. Немного воды стекает ему на пижаму. – Может, тебе стоит…

– А я когда-нибудь рассказывал тебе, как положил глаз на твою мать?

Конечно, хочется сказать ей, всего около миллиона раз.

Но ей тут же становится жалко его. Она думает о том парне, который отказывался читать ее письма и который позже был вынужден слушать ее стихи, он никогда не сможет выбросить их из головы, и отец кажется ей совершенно иным человеком, чем тот, кто отчаянно скучает по своей жене, пал духом и чувствует себя одиноким и к тому же не может отойти от своей кровати во время путешествия, в которое они собирались поехать вместе.

И она слышит, как говорит ему:

– Расскажи еще раз.

– Я стриг траву рядом с домом ее родителей, – слабо улыбаясь, начинает он. – У них был огромный дом, а двор – еще того больше. И я часами занимался этим делом. И, конечно же, то и дело видел их дочь. Она была на пару лет моложе меня – ей тогда было, наверное, шестнадцать, и она была красива, самая красивая девушка из всех, что я встречал. Мне во всех отношениях было далеко до нее.

Но это оказалось не так, всегда говорила ее мать, когда он доходил до этого места истории, и отсутствие этой ее ремарки так очевидно сейчас, словно в пьесе пропущена строчка, а в песне не хватает ноты, что Грета чуть было не произносит ее сама.

– Я всегда думал, а что скажу, если осмелюсь заговорить с ней, – наконец продолжает он, – и это при том, что я был всего-навсего бедным парнем с ужасной стрижкой, живущим в бедном районе города, потным и покрытым обрезками травы. А потом однажды это все-таки произошло, и знаешь, какую изумительную вещь я сказал ей, когда мне представилась такая грандиозная возможность?

Грета улыбается:

– Ты чихнул.

– Да, – смеется он. – А потом добавил: «Пыльца». Так-то вот просто… «Пыльца».

– Это было удачное начало, – поддразнивает его Грета, – как потом оказалось.

Но его улыбка меркнет, и на смену ей приходит серьезное выражение лица, он снова наклоняется над корзиной для мусора. Несколько секунд он держит ее перед собой. Но на этот раз ничего не происходит. Он с облегчением ставит корзину на место и откидывается на подушки.

– Может, тебе стоит отдохнуть, – предлагает Грета, но он игнорирует ее слова.

– А потом я несколько лет не видел ее, – продолжает он. – Она поехала учиться в Вандербильт, а я ушел воевать и, когда вернулся, пошел работать барменом в заведении под названием…

– …«Жирная сова», – подсказывает Грета.

Конрад кивает:

– Ну вот. Однажды вечером она входит туда со своим бойфрендом, каким-то стильным парнем, с которым познакомилась еще в школе. Я приношу им напитки, они сидят, и он начинает объяснять ей бейсбольные правила, весь из себя такой заносчивый, такой покровительственный, а она тем временем рисует что-то на салфетке, и я думаю: «И это ее парень? Серьезно?»

– А потом она идет в туалет… – подсказывает Грета, потому что на этот раз у него уходит больше времени на то, чтобы поведать эту историю, и ее глаза начинают смыкаться.

– Я протираю барную стойку, а она все еще рисует на салфетке и, даже не подняв глаз, выдает: «Сегодня пыльца не беспокоит?» И я просто выпадаю в осадок. Вот как на меня это подействовало. Наши глаза встретились. Я спросил, что она там нарисовала, и она показала мне изображение пингвина, и я сказал, что могу нарисовать получше. – Он крепко зажмуривает глаза и хрипло смеется. – Не знаю, что на меня нашло, но я дал ей мой номер телефона.

– Смело.

– Да, – с довольным видом соглашается он, и, когда их взгляды скрещиваются, между ними возникает подлинная теплота. Грете напоминают, что у них есть нечто общее: они оба любили ее мать больше, чем что-то еще. Он скребет подбородок, его глаза полны изумления. – И это сработало. Спустя несколько недель она опять пришла в бар, на этот раз одна.

– А остальное всем известно, – говорит Грета в надежде, что он улыбнется, но ее слова имеют обратный эффект. Его лицо становится каким-то обмякшим.

– Ага, все это теперь принадлежит истории, – бормочет он, и, к ужасу Греты, в уголках его глаз появляются слезы. – Мы должны были сыграть эту роль вместе.

– Какую роль?

– Мы должны были вместе угаснуть.

– Папа, бог с тобой! Тебе всего семьдесят.

Похоже, от этой фразы ему становится только хуже, и она знает, что он думает о тех одиноких годах, которые ему предстоит прожить. Он с силой проводит по лицу рукой, а затем демонстративно поправляет подушки и натягивает на себя одеяло.

– Тебе пора идти.

– Папа.

– Со мной все хорошо.

Она кусает губы:

– Ты уверен, что не…

– Ты не должна быть здесь, – говорит он с такой решимостью, что Грете ничего не остается, кроме как поставить стул на место. Какую-то секунду она стоит над ним, и он кажется ей старым, но в то же самое время и очень юным, пижама немного велика ему, волосы стоят торчком. Она помнит, как, когда она была ребенком, он просовывал голову в гараж и говорил, что пора ужинать. Иногда его голос доносился до нее сквозь звуки гитары, и она, подняв глаза, видела, что он стоит неподалеку, серьезный и неподвижный, заполняя весь дверной проем.

Грета надевает куртку и идет к двери.

– Выключить свет или не надо? – спрашивает она, положив руку на выключатель, и он бормочет в ответ что-то неразборчивое. Она выключает свет и несколько секунд медлит, прислушиваясь к его дыханию. Потом открывает дверь, и в каюту падает флуоресцентный свет из коридора.