Дженнифер Сэйнт – Электра (страница 33)

Молодой человек смерил его долгим, надменным взглядом. Щеки Агамемнона вспыхнули от жаркого гнева, но царь ничего не сказал. Может, не осмелился. Тягостное молчание затянулось. Наконец Неоптолем нарушил его.

– Я слышал, как ты добрался до Трои, – сказал он тихо. – Какой ценой попал сюда, как добился у богов попутного ветра. Моего отца надлежит почтить так же. Тогда только тень его взглянет на нас благосклонно из царства Аида.

Одиссей вздохнул.

– Ахилл не потребовал бы…

– Мой отец на погребении Патрокла двенадцати троянцам глотки перерезал. Так разве сам не заслуживает того же?

– Двенадцать хочешь забрать?

Рябь ужаса всколыхнула троянок, но каждая, наверное, подумала, не лучше ли лечь с перерезанным горлом в родную землю, чем покинуть ее закованной в цепи.

– Одной хватит. Отец удовлетворится и одной.

И взгляд его упал на Поликсену.

Мать моя сдавленно вскрикнула, а ее младшая дочь ответно глянула на Неоптолема. Кровь отлила от лица Поликсены, но она, вздернув подбородок, не отводила глаз.

Воины времени не теряли – двое тут же подхватили сестру под локти.

– Совсем юная, – сказал Неоптолем. – Наверное, как дочь твоя тогда. – Он улыбнулся Агамемнону. – Ифигения, говорят, даже не взвизгнула.

И мою младшую сестру повели вдоль берега, а Неоптолем обнажил свой нож, троянцев резавший без счета.

Я закрыла глаза.

Немыслимо, но даже после этого день тянулся дальше. Солнце, взбираясь по небу, не рассеивало серой мглы, а над городом все курился дым. Пронзительно крича, кружили над морем птицы. Мы же, сидя на песке, ухаживали друг за другом, врачуя порезы и ушибы, хоть ни лечебных трав не имели, ни мазей, облегчающих боль. Кто знает, когда вновь изведаем прикосновения родных, заботливых рук, подумала я. И, ни слова не говоря, взяла за руку мать.

– Она осталась нетронутой, – говорила тем временем Андромаха Гекубе. – И теперь уж спасена от них всех.

Мать закивала, вздохнула прерывисто. Сумерек Аида бог солнца Аполлон никогда мне не показывал – не проникал туда его свет. Узри я царство мертвых в видениях, смогла бы в кои веки хоть чем-то утешить мать – если бы та, конечно, поверила. Вот бы увидеть младшую сестру в этом темном, но покойном краю, в этом мире, недосягаемом для разрушителей-захватчиков, – омытую серебристыми водами Леты и тут же забывшую о страданиях.

В густевших сумерках густела и толпа мужчин, смыкаясь вокруг нас враждебным кольцом. Нас стали выстраивать рядами. Один схватил за локоть и меня, рывком поставил на нужное место. Гекубу увели, потащили в другой конец того же ряда. Она не оглянулась уходя.

Агамемнон в крикливом пурпурном плаще вышел вперед, окинул нас оценивающим взглядом. Ему стали разъяснять, кто мы все здесь такие. В вечерней мгле мерцали разведенные костры – усеявшие берег пятна света. И откуда они все это знают, гадала я в смятении. Кто назвал им наши имена? Переписали они, что ли, нас всех, оценив наши достоинства и положение в обществе, приняв в расчет, кому мы раньше принадлежали, дабы поделить между собой как можно справедливее?

Тут я услышала собственное имя:

– Кассандра, дочь Приама и Гекубы, жрица. По-видимому, хороша собой.

Тон деловитый и бесстрастный. Я-то надеялась, что меня, растрепанную, перепачканную в грязи и запекшейся крови, в запыленном платье, не разглядят, но это не помогло. Он услышал, кто я такая, и, наверное, не обратил уже внимания на внешний вид.

– Эту, – сказал Агамемнон, и темные пустоты его глаз напомнили мне нарисованный взгляд Афины. – Возьму ее.

Попрощаться нам не дали. Мать потянулась ко мне, но уж очень далеко была, да и греки сразу вернули ее в строй, схватив за плечи. Лишь на один мучительный миг глаза наши встретились, и пронеслось перед ними наверняка одно и то же. Как в ужасе встает она с постели, глядит, цепенея, на свой раздутый живот, и содрогается от страшного сна, открывшего ей правду о младенце. И мысль между нами порхнула одна и та же. Решись мать сбросить его с высочайшей городской башни, не стала бы теперь эта башня горой камней посреди пепелища. Парис был бы мертв, как мертв и теперь, зато вся Троя выжила бы.

Я уперлась пятками в песок, но греки, уводившие меня прочь, даже не заметили сопротивления. Мне оставалось лишь, повернув голову, глядеть на троянок, пока хватало мочи лицезреть лицо матери, скорбь, разрывавшую ей сердце, и немое страдание, объединившее нас всех в эту минуту. В Трое между нами были различия, и эти самые женщины когда-то от меня отворачивались, а теперь мы все сравнялись. Они жалели меня, забранную первой после Поликсены, окатывали рваными волнами сострадания, хотя каждая переживет то же самое. Троя лежала в руинах, но в эти страшные мгновения я как никогда чувствовала себя троянкой. Родной город останется жить лишь в нашей памяти, между всеми нами вдруг возникла необъяснимая связь – именно теперь, когда нас вот-вот оторвут друг от друга и мы, рассеявшись по морю, разлучимся навсегда.

И сердце мое, даже стиснутое холодными щупальцами ужаса перед предстоявшим еще, тоже болезненно сжалось, горюя по ним. По всем и каждой, ведь я прощалась с каждой.

Только Елена двинулась с места – и ее не удержали, как Гекубу, – Елена кинулась вперед и обвила меня руками. Напрасно Менелай грозился судить ее в Спарте – все понимали, что она возвращается домой, к обычной жизни, где-то еще продолжавшейся. Обняв меня, Елена шепнула:

– Моя сестра Клитемнестра – царица Микен. Она тебя не обидит.

Я содрогнулась. Елена напоследок утешала меня чем могла, но в горячих словах ее звенела пустота. Я знала уже, что прибежища в Микенах не найду. Елена отступила, и меня обуяло отчаяние: ах если бы можно было взойти на ее корабль, вместе с ней отправиться в Спарту! Возникло жгучее желание взмолиться, и вопль поднялся уже к горлу, но я сжала губы. Не доставлю им удовольствия отвергнуть униженные просьбы троянской царевны.

У себя в шатре Агамемнон распивал вино и хвастал. А я, уставившись на сверкающее золотое блюдо, наблюдала, как переливается оно, лощеное, на свету. И гадала, из Трои это блюдо или нет, не стояло ли еще вчера во дворце, не попадалось ли мне на глаза сто раз, до сих пор оставаясь незамеченным.

– А знаете, она ведь жрица Аполлона, – говорил он, казалось, и не обо мне вовсе, а все-таки обо мне. – Аполлона, покровителя Трои. – Агамемнон хрипло хохотнул. – За нее, однако, он чуму не насылает.

Услышав это, воины беспокойно зашевелились. Десять долгих лет выцарапывали они победу в затяжной войне, лишь удлинявшейся из-за гордыни да самодурства Агамемнона и ему подобных, и вот теперь собирались домой. А он в самом конце, накануне возвращения, смеет говорить такое! Встревоженно поглядывали они на пустые небеса в проеме входа, будто опасаясь, что разъяренный бог поразит их сейчас на этом самом месте.

Да только зря, я-то знала. Боги оставили Трою. Это прежде, когда война лютовала всего беспощадней, ступали она на поле боя. Даже Афродита ради любимца своего Париса замарала девственно чистые ступни в кровавой грязи под Троей. Бок о бок с нашими воинами буйствовал Арес, и клич его, леденящий кровь, вселял ужас в сердца греков. Над их головами, скрежеща, простирались чернотой кожистые крылья Эриды, а вслед за ней развертывалась бойня. И лощеный, текучий Аполлон вместе с яростной своей сестрой Артемидой тоже стоял за нас. Но и это не помогло. И боги покинули побежденных.

От Аполлона мне осталась лишь головная боль, глухое биение в болезненно надорванном мозгу. Подобные прожилкам жгучих молний на небе вспышки, оставлявшие отпечаток на изнанке век. Они мелькали, когда Агамемнон прикасался ко мне липкими руками, затхло дыша в лицо. И при мысли о последних словах Елены, сказанных ею, прежде чем нас отторгли друг от друга, на меня, освободившуюся от проклятия, так отравлявшего жизнь, от дара, внушавшего мне гордость, но погибельного, снисходила легким утренним туманом покойная убежденность.

Я знала, что ждет его в Микенах.

Часть третья

21. Электра

Загораются сигнальные огни, неоглядной цепью от Трои до Микен, и я восхищенно замираю у окна. Никогда еще не испытывала я подобного. Огни пламенеют во тьме ярче и прекрасней всякой зари, возвещая Микенам новый, золотой день, осиянный светом, блистательный. Обновленная, счастливая до головокружения, я, сбросив разом все тяготы, становлюсь невесомой и готова воспарить в небеса без всяких Икаровых крыльев. Я так долго ждала, что и не чаяла уже дождаться. В отцовскую победу, разумеется, верила безоговорочно. Но привыкла жить в бездеятельном ожидании и не знаю, как действовать теперь, когда оно на исходе.

Итак, он возвращается. Я не отступилась, и вера моя вознаграждена. Не стану больше предаваться печали, вылепившей меня. Думать о все взрослеющем Оресте, живом свидетельстве уходящего времени. О закутанной в свадебное покрывало Хрисофемиде, покинувшей нас ради мужа, избранного Эгисфом, этим шелудивым псом, который занял место моего отца и все вынюхивает что-то, прячась за материн подол, все скулит по дворцовым покоям, – мороз по коже как увижу эту вытянутую, недовольную мордочку. О матери, напротив, безмятежной, с непоколебимо сияющим лицом, без следа морщин или беспокойства, чью легкую поступь ничуть не отягощает бремя вины. Все это в прошлом.