Дженнифер Сэйнт – Электра (страница 15)

– Твой отец наверняка придет, как только сможет, – предположила я неуверенно.

Она пошла налить воды из кувшина в одну из чаш, которую передала мне. Я взяла с благодарностью: может, утолю жажду, и гудящая голова хоть немного прояснится.

А где же Ахилл? Должен ведь он нас поприветствовать, взглянуть на невесту. Его ждет битва, я понимаю, но разве нельзя на один только вечер отринуть мысль об этом, принести хоть самую скудную жертву во имя любезности?

Ифигения пошла к деревянному сундуку с нашими вещами, перетянутому кожаным ремнем. Дернула застежки, откинула крышку. И наружу вырвался обильный аромат мельченых лепестков, наполнив шатер пьянящим благоуханием. Дочь вынула тщательно свернутое платье шафранного цвета, встряхнула, расправляя складки. Текучая ткань тонкой работы, яркая, как желток, струилась в ее руках. Бережно, благоговейно Ифигения повесила платье на высокую спинку одного из двух стульев, осмотрела его с гордым блеском в глазах. Ах как же восхитительна она будет завтра! И когда выйдет к воинам, к своему отчужденному отцу, к жениху, ныне загадочно отсутствующему, они затаят дыхание и пожалеют, что так пренебрежительно обходились с нами накануне.

Солнце уже садилось, кусочек небес в проеме входа постепенно темнел, и из лагеря потянуло дымом костров, а затем и ароматом жареного мяса. Вечер не принес облегчения от беспощадного зноя, но вода, вино и надежда на скорый отдых меня слегка приободрили. Я поднялась и выглянула наружу.

Нас и в самом деле, как обещал Одиссей, окружали стражники. С полдюжины стояли навытяжку по краям шатра. Острия длинных ясеневых копий колко поблескивали в свете восходящей луны. На меня они не глядели.

От какой угрозы хочет защитить нас Агамемнон? Не может ведь быть, что он совсем не доверяет собственным воинам и опасается нападения на жену и дочь у себя же в лагере? Но как еще объяснить вооруженную охрану у нашего шатра?

– Скоро ли ужин? – спросила я, обращаясь ко всем сразу, раз уж на меня никто не смотрит.

Ближайший ко мне склонил голову.

– Вам принесут еду.

– А царь ваш будет ужинать с нами? – спросила я, резковато с досады.

Он не ответил. Я молча вскипела – от собственной глупости и в то же время беспомощности. Привыкла дома, что приказываю и мне подчиняются. А здесь все было чужое, ни одного знакомого лица не видно, или хотя бы приветливого, и я, растеряв уверенность, не знала, как себя вести.

Отпустив полу шатра, вновь скрывшую нас от чужих глаз, я уселась обратно. Ужин и правда подали – еще один безмолвный незнакомец принес поднос с хлебом, мясом и фруктами. От Агамемнона не было ни слуху ни духу. Я сдерживала раздражение, не желая еще больше огорчать дочь.

– Впервые мы ужинаем наедине, – заметила она и улыбнулась, заглушив мое недовольство и барабанную дробь тревоги, звучавшую чуть слышно где-то в отдаленных глубинах сознания. – Без Хрисофемиды и Электры, без слуг…

– Редкий случай, – согласилась я.

– Кто, интересно, будет ужинать со мной во Фтии?

– Прежде надо еще войну закончить, – возразила я нерешительно.

Не нравилось мне, что она будет так далеко, но Ахилл по возвращении, конечно, заберет жену к себе.

– Что ты о нем знаешь? – спросила Ифигения, понизив голос.

– Что он великий воин, только и всего. И большое подспорье твоему отцу в этой войне.

Что ей еще сказать?

– Ты, верно, боишься…

Ифигения покачала головой.

– Не боюсь. – Она глядела мне в глаза, и на открытом, нежном лице ее трепетали отсветы пламени. – Меня ведь ждет приключение – новые люди и новые края.

Я вспомнила, как невестой еще покидала Спарту, переселялась в Микены, к мужу. Менялось все, и перемены эти страшили, но и будоражили тоже: вот кости и подброшены, а что же выпадет?

– Мать его – морская нимфа, – продолжала Ифигения. – Интересно, увижусь ли я с ней однажды и как это будет? – Дочь говорила все быстрее, и голос ее уже вибрировал от возбуждения. – Говорят, как-то раз, еще в раннем детстве, мать натерла Ахилла амброзией и положила в костер, чтобы выгорело в нем все смертное и только бессмертное осталось. Но тут вошел отец его Пелей и помешал ей, побоявшись, что дитя и вовсе заживо сгорит.

– Или в Стикс его окунала, держа за пяточку, чтобы сделать неуязвимым, – сухо подсказала я. – Об этом человеке легенд в избытке.

– Насколько же они правдивы, интересно? – проговорила Ифигения почти мечтательно.

Я едва сдержала вздох. Чудесным рисовали Ахилла рассказчики, настоящий бы вот только не разочаровал.

– Узнаешь однажды. А твой отец, похоже, и правда не придет сегодня, так что давай-ка спать. Завтра ведь такой день!

Какие-то звуки снаружи пробудили меня от глубокого сна. На смятой постели рядом было пусто. Я села, высматривая Ифигению в серых сумерках. Разглядела смутно, как она натягивает платье через голову.

– Слышишь? – тихонько спросила дочь.

Шаги снаружи, множество, и тихие мужские голоса. Я стряхнула остатки сна. Казалось, еще глухая ночь, но Ифигения подвязала занавесь над входом, и я увидела, что тьма понемногу сползает с неба. Шаги и голоса удалялись – мужчины, должно быть, пошли готовить обряд.

Я поднялась с трудом – неловкая, неповоротливая из-за тяжкого чрева. Позвала дочь:

– Иди-ка сюда, помогу.

Мы облекли Ифигению в желтую ткань – собранная у плеча, она складками ниспадала к ногам. Затем я расправила кудри дочери, так чтобы обрамляли шею, и сказала ласково:

– Красавица!

Тусклый свет, сочившийся через входной проем, померк на мгновение. На пороге возникла смутная фигура. Раздался мужской голос:

– Пора!

– А где Агамемнон? – спросила я требовательно.

Должен же он явиться наконец!

– Царь ожидает дочь у алтаря.

Напрасно, выходит, надеялась, что он придет пораньше и мы увидимся перед свадьбой. Я торопливо оделась, молча сетуя, что у нас так мало времени. К чему вся эта спешка, и разве годится она для приличной свадьбы? Но я держала язык за зубами. Ифигения и без того вся трепещет, ей ведь такое предстоит – ну как не выдержит?

– Я буду рядом, идем, – шепнула я, взяла ее за руку и вывела наружу.

Туман и сырость раннего утра подарили наконец желанную передышку от вчерашнего палящего зноя. Увидев сквозь дымку измороси, сколь неистовым волнением полыхают ее глаза, я прижала дочь к себе и поцеловала в лоб. Мы не сказали друг другу ни слова.

Окружавшие наш шатер стражники теперь обступили нас со всех сторон. И мы двинулись в путь по незнакомой местности, минуя шатры на окраине стана. В полной тишине я напряженно вглядывалась в даль: что там впереди?

За границей лагеря трава под нашими ногами сменилась песком. Оставшиеся позади шатры смутным полчищем темнели в сумраке. Впереди же из-за зеркальной глади моря уже показывалось солнце, едва-едва, и на песчаном берегу я увидела временный алтарь, воздвигнутый на помосте. А рядом с ним – фигуры, пока неясные, но Агамемнон наверняка был среди них.

Рука Ифигении стиснула мою. Мы поглядели друг на друга – она улыбалась, хоть и едва сдерживая угрожающие слезы, – и хором выдохнули странноватый, но веселый смешок.

И только я собралась заговорить, как чья-то рука, обхватив меня за шею, сдавила горло. Я отчаянно забилась в железных тисках, силясь повернуть голову, понять, кто меня держит. Тем временем два воина взяли Ифигению за локти, и ладошка ее выскользнула из моей – дочь уводили к алтарю. Ужас обуял меня: что все это значит? Стягивая руку, сжавшую меня крепко-накрепко, я выцарапывалась на волю, но тщетно.

Поднявшееся выше солнце разлило янтарь по небу и осветило собравшихся у алтаря. Мой муж был среди них. Он стоял неподвижно. Младенец зашевелился в утробе, будто ощутив мои страдания, – он лягался и ворочался, и я билась тоже, силясь сбросить камнем придавившую меня незыблемую тяжесть.

А Ифигению уводили все дальше – уже не дотянешься. Агамемнон смотрел на нее. Туман рассеивался в золотистых лучах солнца. Лицо мужа было бесстрастно.

Мотая головой, я озиралась по сторонам. Воины со всех сторон, стоят и наблюдают. Угрюмая армия мужчин, собравшихся у моря на заре, немая, неподвижная, как и сам воздух.

Одиссей стоял рядом с моим мужем, а по другую руку – Менелай. И кто-то еще, незнакомый. Я хрипела, я задыхалась. Высматривала Ахилла, хоть не узнала бы его все равно. Вопреки очевидному, я искала подтверждений, что мы все-таки на свадьбе и сейчас происходящее разъяснится как-нибудь.

Агамемнон вынул нож. Лезвие блеснуло в лучах светила, встававшего позади.

Тут только дочь моя начала осознавать, что задумал отец – я по лицу увидела, – и в глазах ее взметнулся страх. Вопль, вырвавшийся из моей груди, огласил застывшее пространство.

Он уже схватил ее, развернул лицом к войску над алтарем, крепко прижимая к себе. И почуял, наверное, запах ее волос, грудью ощутил их мягкость. Тут она взглянула на меня, моя дочь, намертво стиснутая отцовской рукой. А я в этот цепенящий миг, когда замерло все, по-прежнему думала: нет-нет, неправда, не может такого быть!

Рука его была молниеносна. Неуловимым взмахом взрезала воздух, а потом и шею, ее прелестную, нежную шею. И дочь моя рухнула на деревянный алтарь с желобками, а прежде кровь залила красивое желтое платье, и у меня даже мелькнула мысль, что оно теперь совсем испорчено – не отстираешь, сколько ни скреби камнями у реки. У той реки, дома, в Микенах, куда Ифигении никогда уж не вернуться.