Дженнифер Сэйнт – Электра (страница 17)

Однажды Хрисофемида взяла меня в порт, там рыбаки таскали огромные бочки с улитками, и гребни ракушек постукивали друг о друга. Я спросила, зачем они нужны, а сестра рассказала, что их раздавят и выжмут из мясистых телец пурпурную краску.

– Вот откуда у нас красивые одежды, – добавила она с издевкой, щелкнув пальцем по яркой кайме моего платья.

Украшение, которым я прежде так гордилась, внезапно вызвало отвращение. Густой красновато-лиловый оттенок – символ роскоши и богатства – вдруг показался кровавым, а от мысли о лопающейся под прессом, разбрызгивая вязкую, темную слизь, плоти скользких существ никак не удавалось отделаться. Раньше я считала себя красивой и изящной, теперь – грязной и испорченной. Вот о чем напомнили мне слова матери. Извергшись из нутра ее как злая отрава, как горькая желчь, они облили нас с ног до головы.

Ифигения умерла. Я силилась постичь, что же это значит. Она не вернулась и не вернется никогда. Я не услышу уже легкий перестук ее шагов, она не сядет играть со мной в куклы. И мне не позволят больше, взобравшись на табурет, водрузить ей на голову венок, а я так любила плести их, прежде нарвав цветов в саду.

И мама сказала, что во всем виноват отец. Это и подавно в голове не укладывалось.

Я глянула на Хрисофемиду. Понимает она что-нибудь? Побледневшая сестра слушала мать, округлив глаза. Я крепче сжала ее руку: ну посмотри же на меня! Страшно стало: все сами не свои.

– Нас обманули, – сказала мать. – Свадьбы не было. Он перерезал ей горло ради попутного ветра.

И сморщилась – вот-вот заплачет. Я протянула к ней руки, ничего не понимая и страшась видеть ее такой – раздавленной, чужой совсем. Но она лишь пристально посмотрела на меня долгим взглядом, как будто не узнавая. И ушла, а мы остались.

Обняла меня Хрисофемида. И утешила, и все, как могла, объяснила, хоть старше была совсем ненамного.

– Ему Артемида велела, – сказала охрипшая от слез сестра уже потом. – Отец должен был пожертвовать чем-то дорогим, чтобы доказать свою отвагу.

Я задумчиво кивнула. Если боги приказали, то выбора нет. Даже я это знала. Даже я могла понять.

– И никто не мог его заменить, – продолжала сестра. – Он ведь предводитель войска, так что должен был все сделать сам.

– Он не виноват, – прошептала я.

Выдохнула это – и полегчало: тяжкий груз, который мать на нас взвалила, разом упал с плеч, потому что наступило прозрение, открылась истина. Артемида повелела – Ифигения и умерла.

Но мать-то не умерла, и я понять не могла, почему она теперь все равно что мертвая. Сидит одна взаперти, а если и выходит, плавает среди нас привидением. Жутко становилось от ее бессмысленного лица, пустых глаз. У меня болела голова, ныли ноги, а никто и не замечал. Где же мама? Почему не придет омыть мне лоб, не сядет у постели?

Я стояла во дворе, спиной ко дворцу, и глядела на горные перекаты – там, за долиной, в которой помещалось здание под куполом. Усыпальница, где однажды найдет последний приют вся моя родня. Но Ифигению не привезли обратно, она теперь недосягаема, и даже попрощаться нельзя – вот какая мысль не давала покоя. Я возвела глаза к легким облачкам, венчавшим вершины гор, обратила ладони к небу и прошептала:

– Артемида!

Вспомнила жриц за молитвой, будто покидавших свои тела – такими отрешенными становились их взгляды, такими обмякшими лица. Как понять, слышит ли она? Я смотрела в облака, пока не поплыло перед глазами. Как к ней обратиться, как попросить желаемое? Об Артемиде я только и знала, что она охотница, носится по лесам, свирепая и буйная. Зачем она забрала мою сестру и какое ей дело до нашей семьи – неизвестно. Я думала только об одном: пусть бы на этом все и кончилось. И в отчаянной надежде, что она слышит меня – дитя, пробующее с ней договориться, сказала вслух:

– Дай отцу вернуться домой. Прошу, не забирай и его.

Не знаю, разжалобила я богиню или нет, но отец теперь был далеко, за морем, а где – и представить невозможно. Ифигения – в царстве мертвых, куда мне тоже дороги нет. А мать – за закрытой дверью и, как ни странно, еще дальше от меня, чем отец и старшая сестра. Я не могла понять, отчего Клитемнестра не выйдет, отчего не улыбнется нам как прежде, не расскажет что-нибудь. Стучалась даже в крепкую дубовую дверь и звала ее, но мать не отвечала и не давала знать, слышит ли меня.

Вернись отец – уж конечно заставил бы ее выйти. Во дворце ведь все его слушаются. Уж отец бы приказал ей, будь он здесь. Каждый вечер я доставала из тайника под кроватью завернутый в тряпицу нож, который он мне оставил. Бережно взяв в руки, обводила пальцем фигурку льва. И надеялась, что отец вот так же рычит в лицо врагам. Не испугают его ни боевой клич, ни копья троянцев – Агамемнон всех повергнет на своем пути и, разумеется, вернется домой победителем. Я всякий день глядела в морскую даль, высматривая в пустынных водах длинные борта его кораблей. Но день этот сменялся другим, точно таким же, а отец все не возвращался.

11. Клитемнестра

Никогда еще предстоящие роды так меня не пугали. Но не боли страшилась я. Не опасалась за жизнь – свою или даже младенца. А до смерти боялась, что в новорожденном увижу Ифигению. Может, я тогда и утешилась бы, но теперь испытывала один только мучительный страх: вдруг во мне таится лишь новое, еще неизведанное горе, и буря материнства швырнет меня о скалы позубастей? Предвидя такое будущее, я трусливо и безвольно сжималась от ужаса.

Когда пришло время, я силилась побороть нараставшую внутри волну. Ходила взад-вперед до последнего, упиралась кулаками в стену, проглатывая стон. Скулила, обливалась потом. Предотвратить это было невозможно, как и вернуться на тот берег, мерещившийся мне, едва глаза закрою, и вызволить оттуда дочь.

На это раз родился сын. Малыш, чье появление на свет, казалось, разрушит холодную раковину нынешнего моего существования, оставив меня, беззащитную, будто лишенную кожи, корчиться под жестоким солнцем. Но на самом-то деле случилось, пожалуй, еще худшее: приготовившись заново страдать от боли и любви, я взяла младенца на руки и не почувствовала совсем ничего.

С ним вернулось хотя бы подобие обычной жизни. Лежать целыми днями, отупев от боли, я уже не могла. Мне было жаль его: едва родился, вся жизнь впереди, но какая жизнь! Прежде я и не воображала, куда ввожу детей – в мир, способный однажды на рассвете выпить их кровь, не дав им еще и пожить. Как не переполниться сочувствием к невинному младенцу, произошедшему от нас с Агамемноном: отец – чудовище, какого свет не видывал, а мать не в силах наскрести для него и крох той любви, что расточала дочерям. Я, конечно, заботилась об Оресте, но без души. Баюкала его, кормила, целовала в крошечные щечки, но о будущем сына не мечтала. И при первой возможности отдавала его нянькам. К дымившимся в городе алтарям не обращалась, умоляя подарить ему жизнь. Все равно этих молитв не услышат. Всякая мать в Микенах договаривалась с богами, горячо упрашивая не только своих детей избавить от чумы и лихорадки, но и мужей возвратить домой из Трои. О последнем вместе с ними просила и я. А больше мне теперь от богов ничего было не нужно. Лучше бы Ифигения умерла от болезни какой-нибудь еще раньше, чем заговорила, чем сама размечталась о собственном будущем.

Словом, я ухаживала за младенцем по нужде и покидала свои покои ради других, забытых на время, материнских обязанностей, хотя Электра с Хрисофемидой видели, наверное, что скрывается за моими вялыми попытками их исполнить: сердце, окутанное саваном бесчувствия. К чему учить дочерей ткать, петь да танцевать? Как знать, не ращу ли я и других детей на убой? Если течение обратится вспять у троянских берегов, если войско Агамемнона отбросят, не возьмет ли толпа опять дань со дворца невинной кровью, дабы заплатить алчным богам? Мысль о новой подобной муке жгла раскаленным клеймом. Лучше сразу оградиться, спрятаться за тем единственным щитом, который мне под силу выковать. Я больше не смотрела на детей, а только мимо, поверх их голов, и не слушала, что они говорят. К чему нежные воспоминания? Только сердце будут рвать на куски потом, когда лишусь и другого ребенка.

Кроме того, Агамемнон, как водоворот, утянул за собой все. Не только царь покинул Микены, но и каждый мужчина, способный сражаться. Мой муж забрал их с собой, вознамерившись создать мощнейшее воинство, лучше которого у ахейцев еще не было. В Микенах одни деды остались, не годившиеся уже для войны, да мальчишки, слишком юные и неопытные. Однажды я услышала мимоходом причитания обеспокоенных старейшин. Как, скажите на милость, править царством, как споры разрешать, как припасы заготовить на предстоящую зиму, если и тогда мужчины из Трои не вернутся? Как уберечься от грабителей, прознай они, что царь в своем стремлении славу завоевать на чужом берегу оставил нас без всякой охраны? Я помедлила, остановившись за колоннами, внимая тревожному вою мужских голосов. Где-то рядом, в проходе, рассыпался эхом смех дочерей. Я прислушалась, пытаясь уловить и голосок Ифигении – не успела себя остановить, не успела защититься. Вздрогнула, попятилась, а потом, круто развернувшись и не раздумывая, широким шагом вошла в просторный, величественный тронный зал.