Дженнифер Сэйнт – Электра (страница 13)

Она кивнула. Сделав шаг назад, распрямила худые плечи и крепко зажмурилась. Слезы, грозившие пролиться вот-вот, высохли, и на губах Ифигении мелькнула легкая улыбка.

– Раз ты одобряешь, то все и правда будет хорошо, – сказала она, и сердце мое опять перевернулось. До брака она доросла, но не вышла еще из того возраста, когда мать считают способной разрешить любые трудности.

Хвала болтуньям, выдавшим тайну! Когда вестник зачитывал всему двору послание – Агамемнон вызывает к себе старшую дочь, дабы выдать ее замуж за Ахилла-воина перед отправлением в Трою, – мы с Ифигенией лишь безмятежно улыбались. Ехать нужно было уже на следующий день, и в суматохе навалившихся дел нас подхватило волной радостного возбуждения, которое ни с чем не перепутаешь. Десятилетняя Хрисофемида, услыхав о свадьбе, пришла в восторг и огорчилась до слез, узнав, что ехать с нами ей не позволено, но в послании Агамемнона все оговаривалось четко, к тому же путь в Авлиду предстоял изнурительный, по пыли и жаре.

– Останься и присмотри за Электрой, – сказала я, а она закатила глаза.

– Вечно за ней нужно присматривать!

На укоры времени не было. Моя младшая дочь и впрямь росла болезненной, всякий детский недуг ею, кажется, овладевал. Угрожая, и не однажды, отнять у нас Электру. Я молилась за ее спасение, призывала целителей и выхаживала дочь с неистовым упорством, неожиданным для себя самой. Не раз за ее короткую жизнь я понимала, что стою у края пропасти, но нам удавалось оттащить Электру от обрыва и сохранить ей жизнь. Бледная, хилая, совсем не похожая на крепких, непоседливых сестер, она все же выжила. Мы берегли ее, как хрупкую амфору, особенно Агамемнон. И я радовалась, что из всех наших дочерей именно Электра – его любимица. Она и сама отца боготворила, а тот не мог устоять перед таким обожанием. Даже я умилялась, наблюдая, как мрачноватое личико Электры светлеет, когда отец берет ее в охапку, сажает себе на колени, что-то рокоча, а она в ответ хихикает тоненько. В такие минуты легко было отмахнуться от рассказов рабыни о роде Атрея. Я похоронила их в глубине сознания и наружу не допускала. Давно уже никто не вспоминал этих историй. И мы забудем, твердо решила я, не дадим им над нами властвовать.

Электра по малолетству не понимала еще, зачем мы с Ифигенией уезжаем, но, провожая нас на следующее утро при первых лучах зари, сохраняла невозмутимость – держала за руку Хрисофемиду, а с другого боку стоял Агамемнонов пес. Мы и за ворота выехать не успели, как она, зевнув, повернулась к старшей сестре спросить, будут ли на завтрак свежие фиги.

Восходящее солнце едва позолотило небеса над горными вершинами, когда мы взобрались на колесницу. Путь впереди лежал долгий и ухабистый, и даже гора подушек на сиденьях вряд ли могла нас спасти. Надо бы использовать время в дороге для полезных материнских советов относительно предстоящего Ифигении, думала я. Но задавалась вопросом, что же такое могу поведать дочери о браке.

Я понимала теперь, как простодушны были мы с Еленой, рассуждая тогда еще, в Спарте, о наших мужьях, стремясь постичь всю многосложность женского бытия, но плохо представляя, что ожидает нас. Любовь не поминали почти, даже и в шестнадцать лет. О ней пели сказители, но эта самая любовь, казалось, скорее в мифах и легендах бывает, чем в настоящей жизни. Может, мое юное сердце и переполнялось чувствами от песен об Орфее, который до того обожал свою невесту Эвридику, наступившую на ядовитую змею в день их свадьбы, что последовал за ней в бездну подземного царства и, хоть трясся от страха, а сыграл Аиду на лире, да так красиво, что тот отпустил Орфееву жену. Может, и лила я слезы, слушая, как выводил ее Орфей наверх, на белый свет, – шел впереди, не утерпел и оглянулся один раз, всего один! Увы, Аид предупредил, чтобы Орфей ни в коем случае не смотрел на Эвридику, пока та не возвратится благополучно в мир живых, и теперь девушка, уже начинавшая мало-помалу обретать плоть, рухнула к ногам мужа и вновь стала зыбким воздухом. Утраченная для него навсегда.

Но то были возвышенные истории для девиц. Суть брака иная. А значит, не о любви мне следовало говорить с дочерью. Оставалось только надеяться, что, встретив Ахилла, она увидит в нем некое родство – вероятный залог миролюбивой совместной жизни и довольства друг другом. Радость истинной любви настанет, когда возьмешь на руки первенца – вот как я могла бы ей сказать – и даже раньше, когда почувствуешь, как он ворочается и извивается внутри, когда станешь песни петь своему растущему животу, поглаживать натянутую, теплую плоть и изумляться невообразимому чуду, которое с тобой произойдет. Но я прекрасно помнила, в каком ужасе была сама, размышляя о ребенке, ведь счастье здесь неотделимо от страха, а радостный образ будущего завешен тенью. Оглядывая гибкую, худую фигурку дочери, я волей-неволей начинала беспокоиться. За ребенка ведь можно и жизнь отдать, и каждая из нас во время родов стоит на берегах великой реки, отделяющей живых от мертвых. Несметная армия женщин совершает этот полный опасностей переход без щитов и доспехов, вооружившись лишь собственной силой и верой в победу.

Вряд ли стоит обсуждать с невестой такое по пути на свадьбу.

К счастью, Ифигения заговорила первой.

– Как хорошо, что мы еще раз увидим отца перед отправкой на войну.

– И я так думаю. Мы попрощались совсем нехорошо и теперь, надеюсь, помиримся перед разлукой.

– А почему?

Ей стало любопытно, меня же наш путь наедине отчего-то располагал к откровенности, и вертевшееся в голове само высказалось.

– Елена моя сестра. А мужчины такое говорят о ней…

Колесницу нещадно трясло на ухабах, а солнце всходило все выше, опаляя уже прикрывавший нас тонкий навес. Из-под колес летела пыль, и я представляла себе, в каком виде будут наши наряды к концу пути. Ифигения поерзала на подушках.

– Да, я кое-что слышала, – отозвалась она осторожно.

Еще бы. С тех пор как мы узнали обо всем, других разговоров и не было.

– Менелай в ярости, – продолжила я. – Оно и понятно. Но твой отец, если любит меня, должен был бы как-то защищать мою сестру. А он не стал, поэтому я и разозлилась на прощание. И напутствовала его не самыми добрыми словами.

– Отец сказал, что война закончится победой в считаные дни. И даже если бы теперь мы его не увидели, вы все равно смогли бы помириться очень скоро.

Моя добрая дочь во всех видела только хорошее. А вот я в скором примирении сомневалась. Очень уж остра была на язык, когда мы в последний раз говорили с Агамемноном, и отчасти сожалела об этом, хоть слова его и теперь считала несправедливыми.

– Подумал бы как следует, выбирая невесту, – сказал он насмешливо.

Дело было в наших покоях, снаряженный флот Агамемнона уже стоял в порту, и я предвкушала тишину, которая наступит наконец после его отплытия. Однако же от беспокойства за свою заблудшую сестру места себе не находила, голова моя огнем горела от вопросов, остававшихся без ответа. Как же мне хотелось с ней поговорить, оказаться тогда в Спарте и самой посмотреть на этого Париса, дабы не питать теперь свои фантазии одними только дикими догадками.

– Все мужи Греции добивались Елены, – сказала я. – Ты ведь этого не забыл, разумеется.

Он глянул на меня сердито.

– Раз так добивались, что ж теперь не рвутся возвращать ее домой?

Знакомое ворчание. Они с Менелаем повторяли это все время, собирая войска.

– Не так-то просто решиться воевать, – возразила я. – У них ведь тоже жены есть, и о детях подумать надо…

Он фыркнул.

– Троя, считай, уже наша. Они вернутся домой с богатствами, о каких и не мечтали, и эти самые жены с детьми будут в роскоши купаться. – Агамемнон подошел к окну, уставился в него сосредоточенно. – А они смеют уклоняться от собственного долга, когда я призываю их к оружию – я, их царь! Одиссей безумцем прикидывается. Ахилл женщиной переодевается. Да они бегом должны бежать на эту войну, если я велю!

– Но Одиссей с тобой и Ахилл тоже.

Меня пронзила печаль при мысли о Пенелопе. Наверняка они с Одиссеем вместе все это задумали: чтобы он притворился помешанным и засевал поле солью, изрекая всякую бессмыслицу. Проницательному Паламеду, которого послал Агамемнон, пришлось выхватить из рук Пенелопы новорожденного Телемаха и положить младенца под плуг. И когда Одиссей свернул в сторону, чтобы спасти сына, притворство было разоблачено. У меня, помню, чуть сердце не выскочило от этой истории, а руки сами собой обхватили раздувшийся живот. Подумать страшно – беззащитное и уязвимое дитя лежало на земле, совсем рядом с острыми железными зубьями, – я прямо почувствовала содрогание перепуганной Пенелопы. А под этим чувством таилось другое – зависть, как ни странно. Она хотела, чтобы муж остался дома – пусть даже под угрозой бесчестья, пусть даже в нарушение клятвы, которую сам же Одиссей и предложил когда-то принести. А я перед скорой разлукой с мужем никак не могла испытать того же самого. Наоборот, чуть с ума не сошла, пока Агамемнон войска собирал – от его бесконечных жалоб.

– Ахилл-то хоть не обязался защищать права Менелая, – рассуждал он дальше. – Но остальные слово дали тогда, в Спарте, так пусть держат клятву да радуются уже тому, что не им такая жена досталась.