Дженнифер Сэйнт – Электра (страница 11)

Скажи он, что Афина такое посоветовала, пожалуй, еще можно было бы поверить. Но Афродиту ни мир, ни согласие не заботили, и не любовь между народами волновала ее – это все знали. Зачем же Парис, интересно, так старается утаить правду? Обычно я страшилась мучительных видений, насылаемых Аполлоном, а теперь жаждала этой боли – так хотела узнать, что мой братец затевает на самом деле, какие замыслы выносил под сенью горы Иды.

Приам подал знак рабу, прислуживавшему за столом, налить еще вина и заявил высокопарно:

– Не мне оспаривать мудрость богини.

В рассказ Париса он поверил не больше моего. Однако все так радовались моему новоявленному брату, красивому, притягательному и наконец сидевшему среди нас после долгих лет изгнания, что и не заботились, кажется, правду он говорит или нет. От такой несправедливости у меня заныло в животе.

– Что скажешь, Гектор? – спросил Приам.

Гектор задумчиво потягивал вино.

– Явиться в Спарту друзьями – это разумно. Менелай человек достойный, я слышал. Можно посетить его, вреда в том не вижу.

Парис торжествующе улыбнулся.

– Не надо вам туда, – сказала я.

Но никто не обратил внимания, и тогда я повторила.

Мать предостерегающе качнула головой: молчи, мол. Но никакие мои слова не повредили бы ее радости от воссоединения с сыном. За столом и дальше говорили о Спарте, обсуждали все известное у нас об этом городе, его богатства да легендарную красоту спартанской царицы.

Я пила вино, а будто помои хлебала. Хоть кричи им что есть мочи об опасности, царапая себя ногтями, хоть чашей запусти в Париса, они и тогда не остановятся, словно я пустое место. Безумие не охватило меня на этот раз, бездна истины не отверзлась в сознании. Была лишь смутная уверенность в надвигающейся беде, предчувствие непоправимого, взвалившееся мне на плечи в тот самый день в храме. Я страшно устала и так хотела спать.

Но когда посольство отправлялось в путь, я все же истошно вопила и стонала вслед отплывающему кораблю. Не могла остановиться. Каталась по земле, царапая себя ногтями, и кровь моя стекала в песок. Никто и не подумал меня удерживать. Все пошли обратно к городским воротам, а я кричала, валяясь по берегу, пока безумие не иссякло и глазам не открылось вновь настоящее вместо будущего. Потом лежала, опустошенная, без сил, на жестком сыром песке, испуская судорожные вздохи, и молилась, молилась, молилась, чтобы корабль, еще не достигнув Спарты, затонул и тело брата, опустившись на морское дно, там и истлело.

Но меня не слышали – в том и заключалось мое проклятие. Ни родня, ни уж тем более боги.

Незачем было Аполлону разыгрывать передо мной, застлав мне белизной глаза, картину случившегося после, ясную и так. Елена прожила замужем за Менелаем пятнадцать лет. А когда-то сотни мужчин, отчаянно добиваясь ее руки, осаждали Спарту. Но эти волнения остались в прошлом. Всем окружающим она была давно знакома. Так неужто никто и никогда не ахнет уже от восхищения, увидев ее? Познает ли она вновь, что значит пленять, ослеплять и заставлять взрослых мужчин заливаться краской и терять дар речи от ее великолепия?

И тут Парис, троянский царевич, прелестный снаружи и возвышенный внутри, Парис, считавший себя достойным разрешать споры олимпийских богинь, Парис, веривший, что заслуживает любви, которую долго потом будут воспевать потомки, сошел с корабля на спартанский берег. Последовали долгие взгляды, тайные пожатия рук, перешептывание в укромном уголке. И когда незадачливый Менелай, положившись на священную традицию дружбы между гостем и хозяином, отправился на охоту, оставив свою прекрасную жену и троянца во дворце, что еще могло из этого выйти?

По прибытии в Трою прелюбодеи высокопарно говорили о могуществе Афродиты, о необоримых силах, о божественном вмешательстве, затуманившем им разум, не оставив никакой возможности поступить иначе. В городские ворота они вошли величавой процессией, словно тут была царская свадьба, достойная восхищения, а не позор и бесчестье для родни с обеих сторон. Махали руками из колесницы в знак приветствия, не замечая, кажется, ошеломленных лиц и встревоженного гула в рядах зрителей, гадавших, чем все это обернется для Трои, для всех нас. Когда, прошествовав по улицам, они подошли наконец к тому месту, где стояли мы с родителями, братьями и сестрами, мне нестерпимо захотелось увидеть лицо Елены, завешенное покрывалом. Не для того, чтобы выяснить, правду ли говорят о ее красоте. Проступит ли и в ее чертах предвестие беды, как на лице Париса в день его возвращения, – вот что мне нужно было знать.

Покрывало ее прошивали мерцающие золотые нити, а на блестящих кудрях его удерживал изящный венец из золотых же перевитых лоз. Оно было так прекрасно, а мои руки – перепачканы илом с приморских камней, ведь корабль их я завидела на горизонте от берега и поплелась, пав духом и обессилев, в город их встречать. Мои покусанные, обломанные ногти иззубрились, кожа вокруг них облупилась. Трогать такими пальцами столь изысканную ткань казалось святотатственным, однако я все равно протянула руку и сорвала покрывало с ее лица. Все, разумеется, ахнули от ужаса. Но мне нужно было на нее посмотреть.

Другая отпрянула бы, а то и закричала. Но не Елена. Мне еще предстояло узнать, что помимо нечеловеческой красоты эта женщина и выдержкой обладала непревзойденной. Она бесстрашно смотрела на меня, а я на нее.

В глаза эти, как будто стеклянные. Ждала раскатов надвигающихся разрушений, а видела лишь ореховый блеск в бахроме густых ресниц. Где-то позади выходила из себя моя мать, но Елена оставалась невозмутимой, омывая и меня безмятежностью. Выпорхнув из моих пальцев, покрывало опустилось в придорожную пыль.

Прервав это долгое мгновение, Парис взял Елену за руку и повел в обход меня к истерзанным тревогой, судя по их лицам, Приаму и Гекубе. Как им теперь быть? Если и вернуть Елену мужу, оскорбление уже нанесено. Даже беззаботно-очаровательный Парис, так складно сыпавший оправданиями – видно, речь свою хорошо разучил, – не мог прекратить их мучений, победить их страхов.

Но слова его были сейчас безразличны, как и действия остальных. Предчувствие непоправимого не навалилось при виде лица Елены. Я ожидала сокрушительного приступа, который откроет мне ярчайшие, кровавые подробности бури, уже надвигающейся на нас из-за моего самолюбивого, заносчивого братца, но не дождалась. И испытала короткий прилив горячечной радости: может, предощущение всеобщего конца все же ошибочно и никакой беды не будет?

А потом меня осенило. Я ничего не разглядела в глазах Елены, потому что все знала и так. Мы все знали уже много лет, с той самой ночи, когда мать увидела сон. Вспыхнет пожар и сметет наш город. Троя падет. Скажи я теперь об этом вслух, никто не поверил бы, но в глубине души все несомненно знали правду.

8. Электра

Во дворце царила суматоха. Отец отсутствовал несколько недель – изъездил Грецию вдоль и поперек. А когда вернулся – все пришло в движение: он беспрерывно принимал гостей, привлекал к себе кого только мог. Я спросила у матери, отчего в наш тронный зал без конца заходят строем чужаки, а отец потом стоит среди них с сияющим лицом и что-то объясняет, перстом пронзая воздух, но та лишь покачала головой. Мне сестры объяснили.

– Это все из-за Елены, – пробормотала Хрисофемида, выводя меня из комнаты. – Ее увезли в Трою, а они вернуть обратно хотят. Наверное, будет война.

Какое страшное слово! Отец, похоже, не сомневался в успехе, смеялся, обнимал за плечо мужчин, наводнивших наш дворец, будто речь шла о большом приключении. А я еще не оправилась от недуга. И хотела вновь укрыться в покоях, где столько проболела, от этого мира, перевернувшегося вверх дном. На глаза навернулись слезы.

– Не плачь, Электра, – велела Ифигения. – Незачем отцу видеть, что ты огорчена.

Веселость и решительность отца, однако, вселяли в меня мужество. Однажды рано утром я наблюдала со двора, как отряды гостей с ним во главе устремляются по равнине к лесу, а впереди несется свора собак – и те и другие ликовали, предвкушая охоту. На закате они возвратились, я выбежала навстречу. Отец шагал впереди остальных, сияющий, довольный. Взъерошил мне волосы, проходя мимо, а возбужденный пес, бежавший за ним по пятам, подскочив, опустил тяжелые лапы мне на плечи, жарко дохнул в лицо. Я почувствовала, что отец следит: испугаюсь или нет? И рассмеялась.

– Вся в меня! – сказал он, и от похвалы этой я согрелась до глубины души.

А когда пес опустил лапы, даже, осмелев, потянулась погладить его. Он был почти с меня ростом, но склонил голову, и я провела ладонью по густой, темной шерсти. Гордая собственной смелостью.

– За мной, Мефепон, – велел отец, и пес послушно затрусил следом.

Когда мужчины проходили мимо, направляясь во дворец пировать, один из них поздравил отца с удачной охотой, а тот ответил:

– Нынче я был не хуже самой Артемиды.

И там, на ступенях у входа во дворец, когда сгущались сумерки, а по ветру носился аромат жасмина, я преисполнилась восхищением и благоговейно обмерла: какой же мой отец важный человек!

А тем временем приготовления к его отъезду продолжались. Я старалась улыбаться, храбрилась ради отца. Молила богов принести ему скорую победу. Повстречав меня однажды с охапкой полевых цветов, собранных в садах, мать спросила, зачем они мне, а я сказала: отнесу на алтарь Афины, богини войны.