Дженнифер Робсон – Самая темная ночь (страница 50)

Нина задремала стоя, когда aufseherin взялась выкрикивать номера во второй раз. Теперь она читала не весь список – примерно каждый третий номер. Начальница блока выталкивала из шеренги тех, чьи номера произносились, и выстраивала их в отдельный ряд в стороне. Нина гадала, зачем.

Стеллу тоже отогнали в сторону, а затем свирепая blockowa приблизилась к Нине, и та поняла, что прозвучал ее номер, но прежде чем она успела это полностью осознать, ее уже потащили по двору в конец отдельно выстроившейся колонны.

«Это рабочий kommando», – сказала она себе. Конечно же, француженка ошиблась – их сейчас отправят работать и к вечеру они вернутся в свой барак.[71]

Но тогда почему aufseherin кажется такой довольной? Почему так злорадно щурится, провожая их взглядом? Почему рот у нее кривится в многозначительной ухмылке?

Колонну заключенных повели по двору, и в какой-то момент они оказались совсем близко от aufseherin. Нина повернула к ней голову, проходя мимо, всего на секунду, но успела перехватить ее взгляд.

– Смутьянка, – проговорила aufseherin, и ее ухмылка растянулась в широкую всеведущую улыбку, а до Нины лишь спустя десяток шагов дошел смысл сказанного.

Смутьянов не отправляют на работу. Смутьянов отправляют в…

«Нет!»

Она должна выразить протест. Должна оказать сопротивление. Сейчас она бросится назад, выцарапает этой австрийке глаза и доходчиво объяснит, что такое боль и страх.

Нине очень хотелось так поступить, но она понимала, что ее пристрелят гораздо раньше, как собаку, как Цвергер выстрелил в Сельву, и тогда Стелла окончательно останется одна. Бедная девочка не заслужила одинокой смерти.

Поэтому Нина продолжала шагать вперед, хотя у нее подгибались колени и, кажется, она забыла, как дышать. Стелла шла прямо перед ней, на расстоянии вытянутой руки, и отчаянно хотелось взять ее за ладонь, почувствовать тепло и удостовериться, что она, Нина, тоже не одинока.

Сколько? Сколько минут жизни им осталось?

Она закрыла глаза, чтобы не видеть свинцового неба над головой, грязи под ногами и вонючего дыма – почти осязаемой пелены страданий, окутавшей ее. Она постаралась вспомнить пение птиц, аромат распустившихся цветов и сладостный зной пропитанного солнцем лета. Она заново проживала утраченные счастливые дни, дышала ими и сдерживала рвавшийся наружу вой отчаяния.

И вдруг все эти чудесные воспоминания сделались невыносимыми. Ей еще столько всего предстояло увидеть, сделать, прочувствовать, прожить – и всё это у нее украли. А она никак – никак – не могла себя защитить.

– Нина…

Похоже, Стелла все-таки осмелилась с ней попрощаться, хотя охранники были совсем рядом и могли услышать.

– Нет, – выдохнула Нина, не открывая глаз, и помотала головой. – Только не сейчас.

– Нина! Посмотри, где мы, – не отставала Стелла. Голос у девочки дрожал, но определенно не от страха.

От проснувшейся надежды.

Нина открыла глаза. Их снова привели на железнодорожную станцию. Впереди множество женщин уже поднимались по деревянным настилам в товарные вагоны. Нину, Стеллу и тех, кто шел за ними, тоже затолкали внутрь, и Нина приготовилась к тому, что сейчас все-таки случится что-то ужасное.

Но вместо этого двери закрылись, и поезд тронулся с места.

– Я слышала разговор охранников по пути, – сказала Стелла. – Нас везут в Германию. Один из них был очень зол из-за того, что мы едем к нему на родину, а он остается здесь, в этой «вонючей сраке».

– Откуда ты такие слова знаешь? – спросила Нина, которая вопреки всему чуть не рассмеялась.

– От одной заключенной в Больцано. Она была австрийка.

– А что еще говорили охранники? Зачем нас везут в Германию?

– Наверное, им нужна рабочая сила. Они сказали, нас переводят в Arbeitslager.[72]

– И что мы будем там делать?

Стелла пожала плечами, а потом крепко обняла Нину:

– Да какая разница? Все лучше, чем то ужасное место.

Их не выпускали из поезда трое суток, но на этот раз давали воду и два раза в день выливали ведро для испражнений. Кормить не кормили, но Нина голодала так долго, что уже не обращала на это внимания. Вагон не был переполнен – здесь удавалось ненадолго присесть или подышать свежим воздухом и посмотреть на мелькающий ландшафт в щель между дверями.

По мере того как поезд уносил их на запад, погода становилась все более промозглой, заметно холодало, а равнины постепенно сменялись холмами и предгорьями. До Германии оставалось уже недолго.

На рассвете третьего дня поезд остановился, двери открылись, и за ними простиралась поросшая лесом долина. У дальнего конца состава бежала быстрая река, а впереди был небольшой лагерь – несколько бараков, обнесенных высокой оградой.

Женщины посыпались из вагонов; деревянные башмаки и ботинки всех форм и размеров заскользили на заснеженной земле. Охранники повели их за ворота, по узкому двору к длинному приземистому строению, в котором было всего несколько окон, и те забранные железными решетками. Внутри пахло дизельным топливом и машинным маслом, как будто раньше этот барак служил гаражом. Неровный бетонный пол был покрыт трещинами, а стены пребывали и вовсе в плачевном состоянии – между грубо отесанными досками зияли огромные щели. От одного взгляда на них Нина поежилась, сразу представив себе арктические ночи в этом бараке, потому что здесь им явно предстояло ночевать – до самого конца помещения тянулись ряды деревянных коек.

Но койки были сколочены из недавно оструганных досок, еще пахнувших смолой, и на них лежали относительно свежие соломенные матрасы, а в изножье каждой койки было свернутое одеяло – настоящее шерстяное одеяло. Нина подошла к ближайшей койке, потрогала одеяло, убедилась, что оно чистое – ну, или почти, – и уже одного этого было достаточно, чтобы глаза у нее защипало от слез.

Караульные-мужчины ушли – вероятно, вместе с поездом отправились дальше, – и две местные охранницы начали раздавать куски черного черствого хлеба, намазанные капелькой водянистого джема. Заключенным велели выстроиться в очередь; женщины получали одна за другой свой ужин и в мгновение ока расправлялись с ним.

Всем дали достаточно времени, чтобы сходить в уборную – ямы для испражнений выкопали совсем недавно, и, по сравнению с вонючими сортирами в Биркенау, здесь пока еще пахло, как на поле маргариток. После этого всех погнали на перекличку.

Женщины выстроились перед надзирательницами на узком плацу между своим бараком и другим лагерным зданием. Последние лучи солнца угасли; все умолкли и ждали, когда их пересчитают.

Перед заключенными вышла женщина с круглым розовощеким лицом, довольно упитанная – было видно, что располнела она недавно, потому что военная форма, сшитая когда-то по фигуре, натянулась на ней по швам. Так или иначе, женщина казалась даже милой. В прошлой жизни, видимо, ей хорошо удавалось притворяться приличным человеком.

Розовощекая откашлялась, подождала, когда строй затихнет настолько, что будет слышно только шелест ветра в кронах деревьев, и начала говорить. Голос у нее был высокий, интонация странно скакала вверх-вниз, и говорила эта женщина так быстро, что Нина не могла даже разделить ее речь на слоги. Остальные заключенные, судя по их лицам, тоже ничего не поняли. Aufseherin – или кем она была – продолжала тараторить, слова сливались в какой-то тихий свист, будто воздух выходил из воздушного шарика, и ей не было дела до недоумения на лицах тех, к кому она обращалась.

Наконец выступление закончилось, и судя по всему в заключение она всем велела идти спать, потому что охранницы, которые до этого приносили ужин, разогнали женщин по баракам и вскоре вернулись с ведром тепловатого чая и горой жестяных кружек. Женщины опять выстроились в длинную очередь; каждая получала по несколько глотков чая, который не мог утолить жажду, и уступала место следующей. Чай был горький, от него вязало во рту, и Стелла после первого глотка хотела вылить это варево, но Нина заставила ее допить.

– Скорее всего, вода в нем кипяченая, – объяснила она девочке поспешно, боясь, что охранницы их разделят, – а значит, чистая. Пей.

– Но в уборной же есть кран, – шепнула Стелла. – Многие пьют оттуда.

– Да, и они от этого заболеют. Точно заболеют. Так что лучше пей этот чай. Заткни нос, если вкус не нравится.

Раздача закончилась, охранницы отобрали у них чашки и, выдав напоследок несколько распоряжений, ушли, заперев за собой двери.

– У нас полчаса до того, как погасят свет, – перевела Стелла то, что они сказали. – В дальнем углу барака есть ведра для тех, кому надо будет сходить в туалет ночью.

– А что говорила надзирательница во время переклички? – спросила Нина. – Я не разобрала ни слова.

– Она сказала, что к ней нужно обращаться Oberaufseherin Клап. Думаю, это означает, что она тут самая главная, да? Еще она сказала, что мы здесь для того, чтобы работать, а если мы не сможем работать, станем для нее бесполезными. Мы должны трудиться, чтобы оплачивать наше содержание. Надо выполнять норму и хорошо себя вести, иначе нас накажут.[73]

– Она объяснила, какую работу мы должны выполнять? – спросила какая-то женщина, слушавшая их разговор.

Стелла покачала головой:

– Она только сказала, что завтра appell будет в пять утра, а работа начнется в семь.

Они с Ниной без труда нашли место на верхней койке, накрылись одеялом, которое пахло только грязной овечьей шерстью, и ничем больше, а когда свет погас, тьма не принесла с собой ночных страхов – обе сразу заснули.