Дженнифер Робсон – Письма из Лондона (страница 34)
– Это самая лицемерная куча дерьма, какую я видела, и вы это знаете. Как вы могли? Кач будет в ужасе.
– Выбирайте слова, Руби.
– Да бросьте вы! Эта обложка – одна из самых непристойных фотографий, какие я видела! Но я бы не стала возражать, если бы вы подобрали к ней приличную статью. Что-нибудь, объясняющее, почему «Уиндмилл» так популярен. Или что представляет собой работа танцовщицы в этом театре. Мало ли тем! Но тут сплошные обличения – словно Освальд Мосли[19] написал.
Он даже не дал себе труда посмотреть на Руби, предпочтя разглядывать грязь под ногтем своего большого пальца.
– Можете уволиться, если не нравится.
– Могу, но не для того, чтобы оставить журнал в ваших руках. Кач скоро вернется, и все станет так, как было. Вам должно быть стыдно – воспользоваться…
Его лицо покраснело, но глаз он не поднял.
– Что тут может быть стыдного? Мне дали шанс показать, кто я такой, и я собираюсь воспользоваться этим шансом по максимуму.
– Вам повезет, если Кач по возвращении не укажет вам на дверь, когда увидит, во что вы превратили «ПУ».
– Сомневаюсь. Он увидит, как прекрасно я руководил журналом, и будет мне благодарен. А теперь, если вы не возражаете, у меня работа. И закройте дверь, когда выйдете.
Ничего не изменило и ее сбывшееся предсказание, что Найджел уронит журнал на самое дно: рекламные доходы рухнули вместе с продажами в киосках, и вскоре они номер за номером стали уходить в долги. Найджел отказался обсуждать это с ней, утверждал, что война повсюду снизила продажи, но Руби это не убеждало.
Она знала, что Кач идет на поправку, потому что письма дядюшка Гарри приходили Ванессе точно по часам каждое утро в понедельник, и в каждом он сообщал, что их главред вернется на работу к концу декабря, а может быть, и раньше. Но что, если от журнала ко времени возвращения Кача ничего не останется?
Она почти дошла до края, и однажды утром в конце октября закрылась в кабинете Кача, достала карточку Беннетта и набрала номер.
– Доброе утро, Межведомственное исследовательское бюро, с кем вас соединить?
– Могу я поговорить с капитаном Ч. С. Беннеттом? – спросила она.
– К сожалению, его сегодня нет в офисе. Могу я передать ему ваше сообщение?
– Не могли бы вы передать ему…
– Да, мисс?
Что она может ему сообщить? Найджел настоял на том, что будет проводить свою редакторскую политику, и Беннетт пошел на это. С тех пор они стали выпускать ужасную дрянь, но ничего такого, что могло бы отправить Кача на тот свет. Наверняка, уговаривала она себя, и дядюшка Гарри, и Беннетт видели последние номера «ПУ». Если бы они сочли недопустимым то, что делает Найджел, то уже приняли бы меры.
– Спасибо. Я перезвоню в другой раз.
Она даст ему еще один месяц. Если дела пойдут хуже, она напишет дядюшке Гарри и сообщит ему. Кач вскоре вернется, и ущерб, нанесенный журналу Найджелом, можно будет ликвидировать. Сомнений нет: в конечном счете все выправится.
– 17 –
Наступило утро вокресенья – единственного дня в неделе, когда Руби, проснувшись, не впадала сразу же в мрачное настроение, потому что ее ждал день, полностью свободный от «ПУ». Она встала рано, прошла прогуляться до реки и обратно, и заканчивала утро простой, довольно бесцельной работой – штопала носки и латала манжеты.
– Руби!
Она оторвала глаза от работы и увидела в коридоре Вай.
– Привет. Ты рано.
– Да. Хотела еще раз посмотреть сундуки на чердаке. Почти вся моя одежка износилась до дыр.
– Отдать тебе твою одежду? Мне невмоготу думать, что ты лишилась хорошей одежды из-за меня.
– Нет – я не так выразилась. Правильнее было бы сказать, что я ищу что-нибудь на переделку. Мне нужно вечернее платье. Даже если я найду что-нибудь безнадежно устаревшее, переделать его будет не так уж трудно. Я уверена, что смогла бы найти портного или белошвейку.
– Я тебе помогу, – предложила Руби. – Монахини научили меня шить. Если они чему и могут научить, так это всякому рукоделию. Остальное мое образование ничего особого мне не дало, но шить и вязать я умею.
По правде говоря, она терпеть не могла эти занятия, но довольное выражение лица Вай более чем компенсировало все монотонные минуты, которые ей придется вынести за шитьем.
– Это будет здорово – спасибо. И, кажется, старая мамина швейная машинка лежит на чердаке.
Они поднялись наверх и начали перебирать сундук со старыми вещами Вай – по большей части это были шикарные платья, убранные на время войны. Они были красивы, но изменившаяся за последние два-три года мода не пощадила их. На всем, что они вытащили, были излишки материи – юбки слишком длинные и широкие, корсажи слишком пышные и объемные.
– Эти переделать можно без особого труда, – пообещала Руби. – Все, что нужно – упростить их фасон. А для этого потребуется всего лишь убрать лишнее. Вот если бы наоборот – то для нас это стало бы катастрофой.
– А что ты скажешь об этом платье? – спросила Вай. – По-твоему, его можно спасти?
Она вытащила вечернее платье с шелковыми оборочками, каждый следующий слой которого был чуть светлее предыдущего. Платье было привлекательным, романтичным и до смеха устаревшим.
– Думаю, да. Подержи-ка его, чтобы я посмотрела. Да, да… Я думаю, мы что-нибудь из него сварганим. Я распорю пояс, сделаю слои юбки более плоскими и вырежу достаточно материала, чтобы спрямить линии. Могу еще добавить несколько складок, чтобы все выглядело как надо. То же самое я сделаю с корсажем. А посмотри, какие тут пышные рукавчики. Мне их тоже придется распороть, убрать лишнее, а потом снова сшить. Тут работы на один день – не больше.
Вай неожиданно обняла ее, смяв оказавшееся между ними платье.
– Ты гений, Руби. Я бы сама до такого не додумалась.
– Ну, если ты представляешь, как это сделать, то никаких трудностей тут не возникнет. Хочешь примерить? Я найду булавки – кажется, я видела, как твоя мать шьет что-то.
Вай сняла юбку и блузу и надела на себя это платье, которое (если забыть о современных модных веяниях) было просто прекрасным. Пока Вай переодевалась, Руби покопалась в старой швейной коробке Ванессы, нашла там подушечку с булавками, все еще острыми и не ржавыми.
– Похоже, ты надевала его на балы, – сказала она, приступая к работе.
– Да. Я надела его на бал в Оксфорде, в колледже, где писал магистерскую диссертацию Хью. Я его едва знала тогда – мне тогда всего восемнадцать стукнуло, а ему было немногим больше. Но я уже решила, что влюблена в него.
– Какой он был?
– Очень красивый. Немного похож на Рональда Колмана, только без этих дурацких усиков. Всегда такой забавный и добрый. Я знаю, иногда теряешь близких, и вскоре начинаешь понимать, что они были не так уж и хороши, как тебе казалось, у каждого есть свои слабости, как и у всех остальных. Но Хью был другим. Он и в самом деле был таким идеальным, каким я его себе представляла.
Руби опустилась на колени перед подругой, принялась снимать слой за слоем шелковые оборки.
– Жаль, что я с ним не познакомилась.
– Ты бы ему понравилась. Он, когда был помладше, ездил с семьей в Америку и пришел в восторг от того, что видел. Он обещал мне, что после войны мы там побываем. Он не сомневался, что я стану кинозвездой в Голливуде.
Руби продолжала пороть ткань, аккуратно, чтобы не порезать Вай. Она так близко находилась к подруге, что не могла не заметить, как ее пробирает дрожь.
– Он сразу записался в армию. Я знала, что он это сделает. Он в Оксфорде состоял в летном клубе. Для него и его друзей это было чем-то вроде забавы. Они все записались в армию. Они все… они все погибли.
– Ах, Вай.
– Их было пятеро, и все они погибли прошлым летом. Хью был самым старшим из них – а ему был всего двадцать один. Это было еще до того, как мы с тобой познакомились. Ты тогда уже приехала в Англию?
– Только-только. Я еще осваивалась. Только вставала на ноги, так, наверно, можно сказать. Я тогда еще не понимала, что они делают. Что они спасают всех нас.
Вай кивнула, сделала глубокий вдох.
– Такой выдался прекрасный день. Голубизна неба обжигала глаза, когда я поднимала их вверх. Он… Хью делал третий вылет в этот день. Он несколько недель не спал толком, вероятно, сильно устал. Понимаешь, их было так мало, а с каждым днем становилось все меньше и меньше. Он вылетел, но так и не вернулся. Я узнала об этом только на следующий день. Его родители прислали телеграмму, его сестра ехала всю ночь, чтобы сказать о случившемся, глядя мне в глаза, избавить меня от того ужаса, который охватил бы меня, если бы я узнала об этом по телефону или из телеграммы. Я буду всю жизнь благодарна ей за это.
Руби уже работала над рукавами, ее булавки отправились в путь вдоль тонких рук Вай.
– И как долго вы были обручены?
– Всего лишь с Рождества. Когда его убили, я некоторое время носила колечко, но оно когда-то принадлежало его бабушке, и мне показалось, я не должна его оставлять себе. Я вернула колечко его матери.
– У тебя есть его фотография?
– О да, – сказала Вай и улыбнулась Руби широкой и робкой улыбкой. – У меня в сумочке – напомни, я тебе покажу перед обедом.
– Я закончила. Дай я помогу тебе вылезти из него. Только медленно, чтобы не уколоться.
Вай, переодеваясь в свои юбку и блузу, замерла на секунду, показала рукой в сторону сундука.
– Выбери себе что-нибудь. Пожалуйста, прошу тебя.