Дженнифер Робсон – Письма из Лондона (страница 3)

Но сегодня она почувствовала, что, может быть, и выживет. В ее голове пульсировало, вероятно, потому что несколько дней она не могла сидеть, но все пережитое того стоило, хотя бы даже ради нового вида, который открылся ей в иллюминаторе. Вид представлял собой всего лишь ясные серые небеса и местами клочки облаков высоко наверху, но все равно зрелище завораживало.

Стук повторился.

– Входи, Дэви, – громко сказала она.

Дэви Экклз был самым юным и трудолюбивым стюардом на «Синдбаде». Оставив школу два года назад, он поступил в торговый флот и теперь уже имел за спиной службу на трех разных судах. Он говорил, что предыдущий его корабль был получше, но его поставили на ремонт, а Дэви не смог выдержать больше недели в хостеле для моряков в Ливерпуле. И когда ему предложили работу на «Синдбаде», он, не задумываясь, согласился на опасный переход по Северной Атлантике.

– Я хотел было записаться в военно-морской флот, но отец хочет, чтобы я оставался моряком торгового флота, как они с дедушкой, так что я буду работать здесь.

– А ты не боишься? – спросила она.

– А разве все мы не боимся? И в Ливерпуле опасно, и вообще, я думаю, теперь опасно повсюду в Англии. Ну а бояться, когда ты работаешь, как-то не очень получается.

А работа и вправду была опасная. Немецкие субмарины тем летом устроили настоящую охоту в Атлантике, потому что конвои растянулись на много миль от одного берега до другого, а корабли ВМФ не могли одновременно находиться во всех местах.

Но вопрос об остановке конвоев не стоял, потому что они были тем спасательным кругом, который поддерживал Британию на плаву и позволял ей обороняться. Такие пассажиры, как Руби, были редки – конвои везли совсем другие грузы: еду, топливо, военные материалы из колоний, и враг рассматривал любой корабль как военную цель. Если летом 1940 года и было где-то на земле более опасное место, то Руби и представить себе не могла, где оно.

Когда морская болезнь подкосила ее, один только Дэви и присматривал за ней, и если бы он не приносил ей слабый чай, сухие тосты и свежие простыни и полотенца в достаточном количестве, то она не сомневалась: ее безжизненное тело уже давно выбросили бы за борт.

– Посмотрите-ка – вы уже сидите! Видать, вам получше сегодня стало.

– Стало, спасибо. И спала я хорошо.

– Тогда ваши щеки скоро порозовеют. Вот вам завтрак. У меня было предчувствие, что вам станет получше. И я, кроме чая и тоста, принес вам кашу.

Руби постаралась не смотреть на кашу, потому что в животе у нее начинался крутеж от одной только мысли о каше, а вовсе не от морской болезни. В приюте Святой Марии она ела кашу раз в день, а иногда и два, если на ужин ничего другого не было, а когда оставила приют навсегда, поклялась себе, что никогда в жизни больше не притронется к каше – уж лучше будет голодать. Однако обижать Дэви этими словами не стоило.

– Спасибо. На вид очень аппетитная. Есть сегодня какие-нибудь новости?

Узнав, что Руби – журналист, Дэви взял на себя труд делиться с ней каждой крохой информации, которая будет поступать на корабль по рации. Когда Франция чуть более недели назад капитулировала перед Германией, Дэви разбудил Руби посреди ночи, уверенный, что она будет ему благодарна.

– Из Франции больше ничего, – сказал он. – Гитлер посетил Париж, но об этом я уже говорил вам вчера – верно?

– Угум, – ответила Руби, набившая тостом рот.

– Так, значит… они начали бомбить Англию еще дальше на север. Я думаю, хотят вывести из строя заводы Мидлендса. По крайней мере, так сказал адмирал, когда я принес ему утренний чай.

– А Мидлендс – это где? – спросила она.

– Не знаю, как это вам поточнее сказать. К северу от Лондона, но не севернее Манчестера. С Бирмингемом посредине. Я вырос на южном побережье, в Портсмуте, так что сам я никогда там не был.

– Жертвы есть?

– Адмирал Фонтен не сказал. Вам свежие простыни или полотенца нужны?

– Нет, спасибо, мне пока хватит. И еще раз спасибо тебе, Дэви.

Руби допила чай и доела тост в одиночестве. Спустя полчаса она по-прежнему чувствовала себя совсем неплохо, а потому осторожно поднялась с койки и подошла к иллюминатору, чтобы получше посмотреть, что там происходит за бортом. Иллюминатор был маленький, заляпанный солеными брызгами, но она сумела все как следует разглядеть.

Там было не так уж мрачно, как ей показалось прежде, потому что вода была синеватого оттенка и ярко сверкала, кружась в водовороте волн, а небо становилось еще ослепительнее по мере того, как солнце поднималось все выше и выше. Дэви предупреждал, что землю они не увидят, пока не подойдут к Ливерпулю практически вплотную, и бесконечно далекий горизонт не вызывал у Руби раздражения, а еще она не позволяла себе вглядываться в волны – не появится ли что-нибудь, указывающее на приближение подводной лодки.

Когда ее изводила морская болезнь, дни проходили, сливаясь в бесформенную трясину мучений, поэтому она удивилась, когда, найдя в себе силы сесть и сделать несколько глотков бульона, обнаружила, что они в море уже десять дней. Обычно, как сказал ей Дэви, на пересечение Атлантики уходит меньше времени, но их корабль шел в составе конвоя и потому мог идти всего лишь со скоростью самого медленного корабля в группе.

В Нью-Йорке секретарь мистера Петерсона, ответственная за организацию поездок персонала, рассказала ей про «кривой» маршрут, каким она попадет в Англию. Сначала она доедет поездом до Бостона, потом пересядет на ночной поезд до Галифакса. Оттуда она будет добираться через океан на судне, идущем в составе следующего в Англию конвоя сухогрузов и кораблей для перевозки войск. Это немало удивило Руби.

Она понимала, что о билете на самолет лучше и не спрашивать, потому что билет в одну сторону до Англии стоил сотни и сотни долларов. Но все же она надеялась, что у нее будет каюта в пассажирском лайнере, который отойдет из Нью-Йорка.

– Слишком дорого, – откровенно сказала мисс Гэвин. – И все равно ни один из этих лайнеров не идет в Англию. Слишком опасно. Вот тебе билеты – у тебя есть какое-нибудь безопасное место, чтобы хранить их? – а вот твой паспорт.

Вечером дня перед отъездом коллеги по «Америкен» устроили ей импровизированную прощальную вечеринку, и даже мистер Митчелл заглянул на кусочек торта и бумажный стаканчик пунша с изрядной долей виски. В качестве прощального подарка ей преподнесли новейшую камеру «Кодак» – «Беби Брауни», и один из штатных фотографов научил ей пользоваться. Эта суета смутила Руби, хорошо хоть никто не попытался произнести речь.

Руби знала лишь немногих соседей по пансиону, потому что никогда не приходила домой к обеду, а миссис Хирш, жившая через две двери от нее и единственная из постояльцев, кто хоть иногда с ней говорил, умерла от рака год назад. Женщину, которая заняла освободившуюся комнату, Руби так никогда и не видела.

Хотя Руби прожила там почти три года, свои вещи она собрала за час. Вся ее собственность уместилась в один, пусть и довольно больших размеров, чемодан, поскольку она никогда не покупала никаких безделушек и не хранила никаких сувениров, кроме нескольких фотографий. Единственная принадлежащая ей вещь, которую она ценила, – единственная вещь, ради которой она стала бы рисковать жизнью, спасая ее из пожара, – была универсальная пишущая машинка «Ундервуд», да и то по единственной причине: Руби в течение года еженедельно погашала кредит, на который приобрела машинку.

По совету Бетти и нескольких других девушек с работы она набила второй чемодан чулками, мылом, кольдкремами, заколками-невидимками, шоколадными батончиками, добавила туда еще и три банки арахисового масла – всем тем, что, по словам ее советчиц, было сейчас невозможно приобрести в Англии.

Она покинула Нью-Йорк без шума, как и приехала сюда почти шесть лет назад. Поезд, следовавший вверх по побережью, доставил ее через границу в Канаду и до Галифакса. Там она провела три дня, пока собирались и загружались корабли конвоя. Там она впервые и почувствовала вкус войны, потому что в городе местами по ночам действовало затемнение, а некоторые продукты – например, свежие яйца и сахар – стали дефицитными.

Наконец ее вызвали из отеля – величественного здания, битком набитого канадскими морскими офицерами, и служебным катером доставили на «Синдбад», а теперь она порадовалась, что не знала тогда, как ей будет нехорошо всего через несколько часов. Потому что, зная это, она бы никогда не покинула твердую землю.

Менее чем сорок восемь часов спустя они пришвартовались в Ливерпуле. Пришло время для последнего завтрака на скорую руку, который еще до рассвета принес ей в каюту Дэви. Парнишка медлил, явно не желая с ней прощаться.

– Вы точно знаете, куда вам дальше? – спросил он ее уже, наверное, в третий раз.

– Думаю, да. На пристань, потом в таможню, потом на вокзал. Верно?

– Верно. Не забудьте купить прямой билет до Юстона[1], иначе вам опять придется толкаться в очереди. У вас денег-то хватит?

– Женщина, которая организовала мою поездку в Нью-Йорке, дала мне пять фунтов. Этого хватит?

– Хватит, чтобы доехать до места, потом вернуться, а потом прокатиться еще раз. Вы, значит, сначала едете на вокзал Эдж-Хилл здесь, в Ливерпуле, оттуда поездом на центральный ливерпульский вокзал Лайм-стрит, а оттуда уже до Юстона. Вы запомните или вам записать?