Дженнифер Робсон – Где-то во Франции (страница 44)
– У такой леди, как ты? Не было денег?
– У меня и шиллинга собственного не было. За все платил мой отец. Даже сейчас: все, что у меня есть, – это мое жалованье.
– Так твои родители не позволяли тебе работать? – спросила Роуз.
– Они меня и в школу не пускали. Моя мать сказала, что моя единственная обязанность – выйти замуж за подходящего человека и посвятить свою жизнь ему и нашим детям.
– И у тебя был первый выезд в свет? Вся в белом, с перьями на шляпе?
– Боюсь, но так оно и было.
– И ты танцевала с принцем Уэльским?
– Извини, но разочарую тебя – нет. – Лилли рассмеялась. – Редко кому доводится видеть его исполняющим свои обязанности при дворе. Они совсем не для этого. Нет, – продолжала она, – я мало с кем танцевала. И молодые люди, которых моя мать считала подходящими, на меня даже и не смотрели.
После этих слов воцарилась дипломатическая тишина, нарушенная еще одним вопросом – его задала Анни.
– А кроме балов и всего такого, что ты делала?
– Я почти и не помню. Кажется, это было сто лет назад. Проводила много времени наедине с собой, читала. Если мама ездила в Европу, на воды в Германии, она брала меня с собой.
– А почему ты поступила в ЖВК? – спросила Констанс.
– Я давно уже хотела чего-нибудь в этом роде. Я даже научилась водить машину в надежде, что какая-нибудь служба примет меня. Я подала заявления в ВДП и ТДЧПП, но они меня не взяли. А когда я узнала о ЖВК, сразу же подала заявление. Одно из моих рекомендательных писем подписал капитан Фрейзер.
– Ты говоришь о капитане Фрейзере, который работает в лазарете? – с удивлением в голосе спросила Этель.
– Да, о нем. Он лучший друг моего брата. Он меня убедил, что я смогу. Но теперь…
– Что с ним случилось, Лилли?
Конечно, Констанс и остальные ее подруги, вероятно, задавали себе вопросы.
– Помните тот день, когда лагерь обстреляли в октябре? Он так расстроился. Так рассердился, – сказала она, вытирая слезы, которые начали течь по ее щекам. – Он сказал мне, что я должна попросить о переводе. Сказал, что я его отвлекаю, что он не может работать, когда я здесь.
– Ах, Лилли.
Ее подруги завздыхали одна за другой.
– Я ему сказала, что никуда не уеду. Я не могла себе представить, что уеду куда-нибудь в безопасное место за много миль от фронта. И какую пользу я смогу там приносить? Я нужна
– Так что ты говорила? – напомнила ей Бриджет.
– Он сказал, что наши отношения на этом кончаются. Наша дружба кончается. И говорил он серьезно. С того дня он не сказал мне ни слова.
– Тебе без него лучше, милая.
Лилли покачала головой.
– Нет, Анни, не лучше. Вот почему мне так тяжело. У меня такие хорошие воспоминания о его приезде в Камбрию – я тогда была маленькой девочкой. А он был совсем другим. Ему, наверно, и двадцати тогда не стукнуло, но ему хватало смелости говорить то, что он думает. Даже моей матери.
– А с чего ему было бояться твоей матери? – спросила Констанс.
– Она очень заносчивая. Держится как королева, и то не всякая. Королева Мария, например, очень застенчива. Но на Робби поведение матери не произвело никакого впечатления. И она возненавидела его за это.
– Ты тоже теперь его ненавидишь?
– Не знаю, Констанс. Я… я не знаю, что чувствую. И не хочу знать, хотя в этом и нет никакого смысла. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Иначе я так никогда и не смогу уснуть.
– Да. Давайте поговорим о Лилли и принце Уэльском!
– Ах, Анни, – застонала Лилли. – Я уже сказала тебе, что никогда с ним не танцевала.
– Но ты ведь его видела, верно?
– О да. Мы с ним играли вместе, когда были маленькими. Мои родители – хорошие друзья короля и королевы. Рассказать вам, как мы ездили в Сандрингем и Балморал?
Лилли долго еще удовлетворяла любопытство друзей, но ее это ничуть не утомляло. Она была рада ответить на все их вопросы, а ее детские воспоминания были приятны и им, и ей самой.
Если бы только она могла поделиться этими воспоминаниями с Робби! Он, наверно, уже тоже знал, что ее тайна раскрыта. Будет ли он гордиться ею? Будет ли он доволен, что она выдержала все испытания?
Она этого никогда не узнает.
– 38 –
Предложение было искушающим. Что уж тут говорить? Вот только разговор ведь непременно зайдет о Лилли, если он проведет в обществе Эдварда больше нескольких минут. Его друг будет спрашивать, как поживает его сестра, управляется ли она со своей работой, как к ней относятся. Он может даже спросить Робби, счастлива ли она.
Какой ответ может он дать на такой вопрос?
Если бы он мог вернуться назад во времени и изменить то, что сказал! Не суть своих слов, потому что он по-прежнему хотел, чтобы она была далеко отсюда. Но все же он мог и должен был бы говорить не столь категорично.
Он не мог забыть ее взгляда перед тем, как он повернулся к ней спиной и ушел. Поначалу она не поверила ему. Вероятно, подумала, что неправильно его поняла. Но когда она осознала, каковы его истинные намерения, она все поняла, и надежда исчезла из ее глаз.
Ночь за ночью она снилась ему в этот момент. Она сидела, гордая, как королева, на своей узкой армейской кушетке, распущенные волосы лежали на ее плечах, ее огрубевшие от работы пальцы нервно теребили грубую шерсть одеяла, накрывавшего ее.
Поначалу его сны не выходили за рамки приличия. Он выразил свои пожелания, она уступила, и они вместе планировали их будущее, хотя эта часть его сна никогда не была ясной. Потом она поцеловала его на прощание на железнодорожной станции и уехала куда-то далеко от линии фронта.
Этот сон с тех пор стал мрачнее. Она согласилась на перевод в другое место, но только потому, что хотела быть подальше от него. Или потому, что она влюбилась в кого-то и хотела быть с этим другим человеком.
Худшим из всех был сон, который мучил его последние две недели. В этом сне они ссорились и никогда не приходили к соглашению. Ее халат соскальзывал с плеча. Он беспомощно протягивал руку и проводил пальцами по ее мягкой, безупречной коже. Чувствовал, как колотится его сердце, как начинают дрожать его руки, которые не дрожали никогда, как бы он ни уставал, как бы ни злился.
Он грубым движением укладывал ее на кушетку, задирал на ней халат до талии, обнажая молочно-белую кожу ее бедер. Потом он наваливался на нее сверху, полностью накрывал ее собой, наслаждался каждым ее вздрагиванием, каждым вздохом.
Он спрашивал, хочет ли она еще. Она кивала, ее глаза горели от порочного наслаждения. И тогда он расстегивал ширинку брюк, раздвигал ее ноги и…
И потом просыпался весь в поту, дрожа, словно у него жар, и с твердой как скала эрекцией, не дававшей вернуться ко сну. В некотором роде это было подменой. Если он не мог получить ее в жизни, то почему она не может принадлежать ему в его снах?
Она преследовала его даже днем. Он видел ее этим утром у приемной палатки, когда она помогала разгружать свою машину. Она смеялась с подругами, пела за работой отрывки из Гилберта и Салливана и не казалась ни уставшей, ни несчастной. Да, она была немного бледна, но позади осталась долгая зима, а солнце не выглядывало уже несколько недель.
Они сегодня утром прошли мимо друг друга у входа в столовую палатку, а она на него даже не взглянула. Прошла так, словно он представлял для нее не больше интереса, чем комок грязи, который она соскребла со своего ботинка.
Однако ее подруга Констанс все заметила и, как обычно, смерила его ледяным взглядом. Так на него теперь смотрели все женщины из ЖВК. Одному богу известно, что рассказала им Лилли. Скорее всего, правду, а правда была весьма неприглядна.
Он перечитал письмо Эдварда еще раз, сунул его в карман кителя. Пора было вернуться к завалам медицинских карт, которые ждали заполнения.
Госпитальная палатка стояла почти пустой, и, если не считать покашливания раненого с гангреной, там царила тишина. Робби обнаружил, что дело движется, гора так быстро уменьшалась, что он даже подумал: а ведь он может закончить сегодня. Вот уж воистину редкий подвиг.
Не обращать внимания на голоса медсестер, когда они вошли, было невозможно. Они обе имели немалый опыт и разговаривали шепотом, но в тишине палатки их шепот звучал так, будто они выкрикивали слова со сцены.
– Ты видела ее лицо? Когда она спросила, как твои дела, а ты ответила «очень хорошо, ваше высочество»?
Это говорила сестра Тейлор, хорошая женщина, подумал он, но впечатлительная и легко поддающаяся постороннему влиянию.