Дженнифер Робсон – Где-то во Франции (страница 18)
Найти в конце дня номер «Таймс» среди оставленных в автобусе газет не составляло труда. Строго говоря, она не имела права оставлять себе что-либо из найденного, но она не могла себе позволить тратить каждый день двухпенсовик на газету, ведь она была так экономна в том, что касалось денег. А газета так или иначе окажется в мусорном ведре.
Ее смена закончилась, и по завершении десяти долгих часов работы она теперь могла сесть, дать отдохнуть стонущим ногам, унять пульсацию в голове. Она добиралась до дома с несколькими пересадками по петляющему маршруту на восток из Уилсдена до Кадмен-тауна. Она открыла помятую «Таймс» и сразу же обратилась к списку потерь на пятой странице. Сила привычки вынудила ее читать строку за строкой. Она облегченно вздохнула, когда не нашла ни одной знакомой фамилии, вернулась к первой странице и принялась внимательно читать статьи.
И вдруг на девятой странице она нашла то, что искала, – сообщение, которого ждала с самого Рождества. Как и говорил Эдвард, правительство учредило женский корпус. Заголовок гласил: РАБОТА ДЛЯ ЖЕНЩИН ВО ФРАНЦИИ.
Ее воодушевили слова о том, что армии требуются женщины, обладающие разными навыками, и один из этих навыков – знакомство с транспортным обслуживанием. Заинтересованные лица должны получить учрежденные бланки у миссис Теннант, директора женского отделения Министерства воинской повинности.
Как только автобус остановился в Кадмен-тауне, она выскочила на улицу и побежала домой – ей не терпелось скорее поделиться этой новостью с Шарлоттой. Войдя в дом, она поприветствовала миссис Коллинз и побежала вверх по лестнице, постучала в дверь в комнату подруги, так и не сняв пальто.
– Это ты, Лилли? Входи.
– Они всё объявили, как и говорил Эдвард!
– Что объявили?
– Учреждение женского корпуса. Напечатано в «Таймс».
Она протянула газету подруге, сидевшей на стуле у огня. Шарлотта положила себе на колени вещь, которую штопала.
– Значит, учредили. Замечательно!
– Я должна немедленно подать заявление. Нельзя терять ни минуты.
– Конечно, немедленно. Но сначала сними пальто и шляпку и переоденься. Я приготовлю тебе сардинки на тост и чашечку чая, а тогда уже можешь начинать.
– Ты права, права. Я мигом. У тебя есть марки? У меня, кажется, кончились.
– У меня куча марок, – заверила ее Шарлотта. – А теперь перестань вышагивать по моей комнате в грязных ботинках, а то миссис Коллинз нам обеим отрубит головы!
Неделю спустя Лилли пришла домой с работы и обнаружила ожидавший ее пакет с бумагами. Стоя в холле в промокших пальто и шляпке, с которых на пол капала вода, она вскрыла конверт и обнаружила в нем бланк заявки и адресованное ей письмо.
Бланк заявления, как ей показалось, не вызывал особой тревоги, хотя она и должна была назвать род занятий отца – как ей на это ответить? член палаты лордов? – а также описание полученного образования, каким бы скудным оно ни было. Ее просили указать, какого рода работу она хотела бы получить, а также назвать имена и адреса людей, которые могли бы стать поручителями.
Одно рекомендательное письмо могла, конечно, написать Шарлотта, а вот со вторым возникали затруднения. Проблема состояла в том, что она вела такой закрытый образ жизни. Работала она только в ОЛАКе, никогда не училась в обычной школе, никогда не выходила за пределы круга знакомых и друзей ее семьи. Она прочла бланк еще раз: одно письмо требовалось от «любой женщины», а второе должно было исходить от «мэра, члена магистрата, священника, адвоката, врача или нотариуса». У нее не было личного врача, она не установила никаких отношений с викарием церкви Святого Михаила, куда они с Шарлоттой ходили на воскресные службы, и она никогда не консультировалась с юристами, отвечавшими требованиям.
Но одного врача она все же знала.
Он не понимал, как случилось, что он провел большую часть ночи, читая медицинские карты своих пациентов, заполняя бланки, готовя письма соболезнования и опять заполняя бланки. Робби скосил глаза на часы на дальней стене: почти четыре ночи. Он решил признать свое поражение и отложить на потом остаток бумаг, требовавших его внимания.
Пока он работал, принесли новую стопку писем из дома. Он подошел к ряду ящиков для почты у стола старшей медсестры, вытащил письма из своего отсека и быстро просмотрел их. Идиотские указания и требования от начальства сразу отправились в корзину для мусора. Еще пришло извещение из банка, возможно, подтверждение того, что они увеличили сумму, ежемесячно отправляемую его матери. Последним оказался тоненький конвертик с адресом, написанным таким знакомым почерком, что ему даже не нужно было переворачивать конверт и смотреть фамилию отправителя.
Он поспешил в свою палатку, надеясь без всяких на то оснований, что там будет пусто, и ему повезло – палатка в самом деле оказалась пустой. Том, вероятно, все еще работал со сложным переломом давно прибывшего пациента. Только теперь Робби вскрыл конверт.
Значит, женский корпус, о котором Эдвард сообщил ей на Рождество, все же не был пустым разговором. Он сказал себе, что рад за Лилли, рад, что ее желание сбывается. Что касается того, как он относился к этому, разобраться в своих чувствах было в тысячу раз сложнее.
Он, конечно, радовался за нее. Именно такую работу она искала уже не первый год. И он сомневался, что Военное министерство решится сознательно подвергать женщин опасностям войны, а потому ему не следовало беспокоиться за ее жизнь.
Он не мог не признаться себе, что нервничает в связи с ее возможным поступлением в моторизованный корпус, потому что работа водителя – грязная, утомительная и опасная. Те его немногие друзья, у которых имелся автомобиль, половину своего времени тратили на возню с мотором, постоянно выходившим из строя, или на ремонт проколотых покрышек на обочине. Что касается несчастных случаев, то ему еще в Лондоне нередко приходилось лечить жертв дорожных происшествий, и это была ужасная работа.
Могут ли ее отправить во Францию? Одной только этой вероятности было достаточно, чтобы преодолеть его неодобрительное отношение к выбранной ею профессии. Она вряд ли окажется где-то рядом с ним, но он может отважиться и посетить ее во время его следующего отпуска хотя бы ради того, чтобы убедиться, что она жива, здорова и не слишком тоскует по дому.
В общем и целом это была лучшая из новостей, какие приходили к нему в последние годы.
Он поднялся со стула, нашел карандаш и конверты, сел за единственный столик в палатке – рахитичный предмет мебели, одна ножка которого была явно короче других. У него ушло несколько минут на написание рекомендательного письма и ответа Лилли, еще минуты две на то, чтобы оставить конверты на столе старшей медсестры, которая должна была отправить их с утренней почтой. После чего он лег спать.
Меньше чем через неделю после получения ответа от Робби Лилли сидела на жестком стуле в мрачном коридоре, среди десятка молодых женщин, пришедших на собеседование к доктору Чалмерс-Уотсон.
Каждые приблизительно десять минут помощница исключительно впечатляющей наружности открывала одну створку двойных дверей и называла фамилию, а потом закрывала дверь за вошедшей внутрь кандидаткой. Ни одна из вызванных женщин до сих пор так и не вышла назад в коридор. Лилли это показалось тревожным признаком главным образом потому, что у сидевших в ожидании женщин не было возможности вынести суждение о характере собеседования по поведению вышедшей из кабинета претендентки.