Дженнифер Хартманн – Две мелодии сердца. Путеводитель влюблённого пессимиста (страница 42)
– Почему ты сразу мне не сказала? – Он встряхивает дневник, подчеркивая последние два слова. – Конечно, я помнил о нем. Конечно, искал. Я перевернул весь чертов мамин дом, пытаясь найти его. Я годами обижался на нее, думая, что она выбросила ее дневник.
Он швыряет его на пол рядом с собой – от этого действия я вздрагиваю, а сердце разрывается от сожаления.
Кэл обеими руками откидывает волосы назад, сжимая пряди в кулаке. Он снова заглядывает в дыру и натыкается на собранный по кусочкам кларнет.
Из его горла вырывается странный звук.
В нем слышится отчаяние и надломленность.
Он протягивает руку к половицам и вытаскивает его, а затем медленно крутит между пальцами, разглядывая засохший клей и любовно заделанные трещины.
Я в смятении делаю шаг вперед.
– Кэл, пожалуйста. Я не собиралась поступать с тобой так коварно и жестоко. Я правда не знала, как ты отреагируешь, и боялась оттолкнуть тебя. Я собиралась сказать тебе…
– Но не сказала. – Из него вырывается хриплый шепот, прерывистый вздох разочарования. Он продолжает смотреть на старый кларнет, крутя его взад-вперед, отчего тот поблескивает в свете окна.
Затем он встает и, забрав с собой дневник и кларнет, топает прочь из комнаты.
– Кэл. – Я задыхаюсь, зная, что он собирается уйти, зная, что он собирается покинуть меня. – Пожалуйста, подожди.
– Не надо, Люси. – Он качает головой, избегая моего умоляющего взгляда. – Я не могу.
В отчаянии я обхватываю пальцами его бицепс, когда он обходит меня и направляется к двери.
– Я хочу поговорить об этом. Хочу объясниться.
Кэл резко останавливается, но все еще отказывается смотреть на меня.
Сейчас он похож на кирпичную стену, состоящую из гнева и напряженных мышц.
Глубоко и тяжело выдыхая, Кэл опускает подбородок и сжимает челюсти.
– У тебя было шесть месяцев, чтобы поговорить об этом. Чтобы объясниться! – выпаливает он. – Я не могу находиться здесь прямо сейчас.
Слезы текут из моих глаз, стекая по щекам, а затем и губам.
Наконец-то,
– Люси. – Он с предупреждением произносит мое имя. – Отпусти меня.
Всего два слова.
Два коротких слова – и весь мой мир, кажется, разрушен. Я отдергиваю руку, словно меня ошпарили, а затем смотрю, как он проходит мимо, даже не взглянув.
Кто-то однажды сказал мне, что я родилась с половиной сердца.
И я никогда не верила в это.
Однако теперь, когда Кэл выбегает из моего дома, хлопая дверью и сотрясая стены, я падаю на колени и рыдаю, закрыв лицо руками, потому что впервые в жизни… мое сердце словно разорвали пополам.
Глава 19
Согласно онлайн-словарю, «мелодия сердца» – устаревшее словосочетание. Разве это не странно? Разве не прискорбно? У этого слова есть несколько разных значений, очевидное из которых – «мелодия души», а менее очевидное – мое любимое определение: «Выражение внутренней сущности человека, лежащей в его основе идентичности и смысла существования».
День, когда она ушла.
День, когда она так и не вернулась.
День, когда она умерла.
Опустошение пронзает меня, как ядовитая игла, воткнутая в сердце. Дневник сотрясается в руках, пока я смотрю на ее последнюю запись, на ее последние слова, на ее лебединую песню.
Она даже не знала.
Она даже не знала, что это будет последний раз, когда ее ручка коснется бумаги; последний раз, когда она откроет свой дневник и наполнит его прекрасными, полными надежды мечтами.
Перед глазами вспыхивают струны души. Меня охватывает пронзительная боль, мое сердце снова оказывается разбито.
Откидываясь на спинку дивана, я бросаю дневник рядом с собой и прикрываю глаза рукой, чтобы не дать горю выплеснуться наружу. На кофейном столике звонит мобильный. Он звучит набатом.
Я уже знаю, что это Люси.
Она безостановочно писала и звонила в течение последних двадцати четырех часов, но у меня не хватило смелости ответить. Мне нужно время. Немного времени, чтобы все обдумать, прийти в себя после той бомбы, которую она сбросила к моим ногам – как раз когда я думал, что мой мир наконец-то восстановился.
Мои пальцы так и чешутся прикоснуться к ней, а руки хотят обнять. Мой язык жаждет ощутить ее вкус, поцеловать ее, впитать ее в себя. И мое сердце…
Мое сердце разбито.
Наклонившись вперед, я упираюсь локтями в колени и провожу обеими руками по лицу, а затем бросаю взгляд на включившийся телефон, на экране которого высвечивается фотография улыбающейся Люси. Эту фотографию я сделал на катке в прошлую пятницу. На ней Люси лежит, растянувшись на льду, ее волосы рассыпались по хрустальному полотну, словно она ледяная принцесса. Нос у нее был розоватого оттенка, щеки – красные, а улыбка заставила меня выудить телефон из кармана и запечатлеть этот момент. Позже, тем же вечером, я опубликовал фото в своем «Инстаграме»[7], добавив его к двум другим моим постам, и подписал простыми эмодзи: снежинкой и красным сердечком.
Не думаю, что она ее видела.
Фотография была сделана всего за несколько минут до того, как я рассказал ей о поисках дневника Эммы. Люси ничего не сказала. Ни единого слова. Я заметил, как она напряглась, ее пальцы крепче сжали мои, а лицо слегка побледнело. Но я не думал, что в этом кроется нечто большее, чем просто разговор.
Она должна была сказать мне об этом именно в тот момент, когда я с обливающимся кровью сердцем в очередной раз представил, как мать уничтожает вещи Эммы.
Я искренне верил в это.
Тогда у Люси была возможность сказать мне обратное.
Стиснув зубы, я выдыхаю и хватаю телефон как раз в тот момент, когда экран гаснет. Я смахиваю пропущенные звонки и открываю ее последнее текстовое сообщение.
Люси:
Я очень сильно по тебе скучаю. Меня убивает, что тебе больно и что я причинила тебе эту боль. Это последнее, что я когда-либо хотела сделать. Пожалуйста, позвони… позвони мне. По крайней мере дай мне знать, что с тобой все в порядке.
За текстом следуют смайлики с разбитым сердцем, от вида которых я крепко сжимаю челюсть.
Ей тоже больно, и это ранит еще больше. Я не хочу, чтобы ей было больно. И рациональная часть меня знает, что Люси никогда не хотела причинить мне боль. В ее теле нет ни капли жестокости. Но знание этого все равно ничего не исправляет, не уменьшает боль.