Дженнифер Хартманн – Две мелодии сердца. Путеводитель влюблённого пессимиста (страница 35)

– Я их не принимал. Спустил в унитаз, – быстро отвечает он. – На следующее утро после твоей вечеринки. После того как мы… – Его взгляд впервые возвращается к моим глазам. – После того как мы занялись сексом. Ты пришла ко мне домой и обняла меня, Люси. Ты обняла меня, хотя должна была дать пощечину за то, что я превратил твой первый раз во что-то… грязное, дешевое и бессмысленное. В отвратительном туалете бара, черт возьми.

Дрожащими руками я вытираю слезы.

– Это вовсе не было бессмысленным, – настаиваю я. Это слово врезается в меня, вызывая тошноту. Меньше всего я хочу, чтобы Кэл вспоминал наш первый раз таким образом и считал его бессмысленным. Моя нижняя губа дрожит, когда я спрашиваю: – Ты… ничего не почувствовал? – Я сглатываю, закрываю глаза и добавляю: – Когда ты был во мне?

Он на мгновение замолкает. Ресторанная суета затихает, когда я закрываю глаза, слишком боясь увидеть ответ в его глазах. Слишком боясь узнать правду.

Мое сердце почти замирает, словно окаменев, а щеки горят.

Я чувствую, как его пальцы переплетают мои, слегка щекоча их. Я распахиваю глаза, и он смотрит на меня с манящей серьезностью.

– Я чувствовал гораздо больше, чем ничего, Люси.

У меня перехватывает дыхание, в груди что-то давит.

– Но… ты не чувствовал того, что чувствовала я, – заявляю я шепотом.

Он хмурится.

– А что ты чувствовала?

Я отвожу взгляд и поджимаю губы, чтобы сдержать всхлип. Затем тихо отвечаю:

– Все.

В этот момент возвращается официант с диетической колой для меня и водой для Кэла. Я понимаю, что еще даже не просмотрела меню, поэтому заказываю фирменное блюдо – чилийский сибас и обжаренные гребешки в лимонном масле. Кэл заказывает жаркое из мясных и рыбных деликатесов, и через несколько мгновений мы возвращаемся в наш личный мир признаний и горькой правды.

Мое лицо горит, сердце бьется быстро и безрассудно.

– Ты не должен… можешь не отвечать, – говорю я, расправляя салфетку на коленях, чтобы отвлечься. – Прости.

– Конечно, я чувствовал все.

Я поднимаю взгляд, замерев. Кэл смотрит на меня через стол, черты его лица напряжены и обеспокоены.

– Я почувствовал все, что обещал себе не чувствовать, – говорит он. – Все, чего я не хотел чувствовать, потому что чувство всегда оборачивается страданием. Любовь равносильна потере. Строить дом – значит строить то, что в конечном итоге рухнет и похоронит нас заживо. А ты… – Он снова берет меня за руку и сжимает ее с чувством отчаяния. – Ты единственный хороший и добрый человек, который остался в моей жизни, Люси. Мысль о том, чтобы причинить тебе боль, сломать тебя… я бы не пережил этого.

Я опускаю взгляд на столовое серебро и покусываю щеку.

– Я думал, что потерял тебя в то рождественское утро, – продолжает он серьезным тоном. – Мой последний лучик надежды, моя опора, и я… снова провалился в эту дыру. Когда я закрывал глаза, то видел тебя, болтающуюся, как тряпичная кукла, в моих объятиях, а твоя душевная боль отдавалась у меня в ушах. Душевная боль, которую я, черт возьми, причинил тебе, потому что оказался чертовым трусом. Это сломало меня.

Я снова смотрю на него, перед глазами все расплывается.

– Я понимаю твой страх, – бормочу я сквозь ком в горле. – Правда. Я тоже отвергала любую возможность влюбиться, потому что боялась, что мне отведено слишком мало времени. Что я покину свою вторую половину, а она останется любить меня в полном одиночестве. Как Грег. Боже, он был так разбит, когда умерла Джесс… – Я замолкаю, чтобы справиться с эмоциями, и делаю глубокий вдох. – Но любовь – не проклятие, Кэл. Ее незачем бояться. Рождество открыло мне на это глаза. Я убегала от любви, думая, что мое время на этой земле ограничено… но даже если и так, время – это драгоценность. Каждая его минута. Наше время здесь – это подарок, а любовь – награда, если нам повезет найти ее. Святой Грааль. Все крутится вокруг любви.

Он пронзительно смотрит на меня, сжимая челюсть.

– Единственное, что сильнее страха, – это наше упорство в преодолении его. – Я выдавливаю из себя слабую улыбку. – Страх смерти, страх потери, страх причинить боль дорогим нам людям. Ты зашел так далеко, Кэл. Так далеко. Я знаю, как несправедливо обошлась с тобой жизнь, но ты все еще здесь, продолжаешь бороться. – Моя улыбка становится шире, когда он проводит большим пальцем по моим костяшкам, не отрывая от меня взгляда. – Твои трудности меня не пугают. Твои недостатки не заставляют меня бежать в другую сторону. Они, наоборот, заставляют меня бороться вместе с тобой.

Кэл резко выдыхает и проводит рукой по лицу, почесывая подбородок. Он отводит взгляд, затем снова смотрит на меня, переваривая мои слова.

– Ложная каденция, – хрипло шепчет он. – Эмма как-то говорила об этом – хотела основать группу с таким названием. – Из него вырывается смешок на выдохе. – Она говорила, что жизнь сама по себе похожа на обманчивый ритм, на гигантский музыкальный трюк, который заставляет всех держаться настороже. Когда ты думаешь, что все движется в нужном направлении, судьба бросает тебе вызов. То, чего ты не ожидаешь.

Я сдерживаю улыбку, представляя зубастую ухмылку Эммы, когда она сказала мне то же самое одним весенним днем на школьном дворе. Она была увлечена музыкой. Жизнью.

Любовью.

Кэл заканчивает:

– Как ты, например. Когда я думаю, что нахожусь на самом дне, на пределе своих возможностей… ты даришь мне эту милую улыбку. И все кажется намного проще.

Я плачу от его трогательных слов.

И что еще более трогательно, я вскакиваю со своего места и падаю рядом с Кэлом, обнимаю его и утыкаюсь в его плечо. Он пахнет дубом и амброй, от него веет теплым убежищем. От него веет…

– Домашний очаг, – бормочу я в рукав его рубашки. – Вот что ты мне напоминаешь. Вот о чем ты всегда напоминал мне.

Он протягивает руку и одним нежным касанием приподнимает мой подбородок. Он так близко, что я почти ощущаю его поцелуй на своих губах; его глаза сияют.

– Домашний очаг – это то, что я похоронил давным-давно, – произносит он мне срывающимся от волнения голосом. Между нами проносится дыхание, словно барабанный бой. А затем он шепчет: – Но я похоронил его внутри тебя. На случай, если мне когда-нибудь захочется вернуться.

Эти слова отпечатались в моей душе.

Мои дрожащие губы приоткрываются.

Я беру его руку и прижимаю к своей щеке, запечатлевая поцелуй на внутренней стороне ладони. Во мне появляется желание крепко поцеловать его в губы, но официант снова останавливается у столика, прерывая нас и напоминая, что мы не одни.

Некоторое время спустя приносят еду, и разговор становится спокойнее, непринужденнее, смех прогоняет слезы. Мы делимся лучшими и приятными моментами из нашего прошлого, например, когда Кэл возглавил автомастерскую, и как легко было выбрать название «Уголок Кэла» – маленькая частичка Эммы, которую он навсегда оставил с собой. Он также рассказывает мне о том дне, когда получил вывеску для магазина с буквой «Ë» вместо «О» в слове «Уголок», из-за чего ребята несколько месяцев называли его «Уголёк».

Эта история напомнила мне о бракованной партии футболок, и я задалась вопросом: а не попался ли нам один и тот же работник с уникальным чувством юмора?

А потом я поделилась моментом, когда отыграла свое первое живое выступление, оцепенев от страха перед сценой, но почувствовав такую гордость и удовлетворение, когда прозвучала последняя нота и раздались бурные аплодисменты.

Я рассказываю ему о своем отце, о том, что он тоже играл на гитаре, и о том, что он всегда поддерживал мои музыкальные устремления.

Мы разделяем сокровенные истории друг с другом, прижимаясь плечами и соприкасаясь локтями. Всю оставшуюся ночь я сижу рядом с Кэлом, поедая ужин и десерт.

– Уф!

Я приземляюсь на задницу, являя собой воплощение элегантности.

Мой копчик горит, когда я пытаюсь несколько раз подняться. Из-за этой ситуации я так сильно смеюсь, что со стороны может показаться, будто я впала в безумие.

Кэл наклоняется, чтобы помочь мне, но его ноги в коньках также неуклюже разъезжаются по льду. В итоге он приземляется рядом, бормоча проклятия в морозную ночь.

Мы переглядываемся, и его хмурый вид заставляет меня смеяться еще сильнее. Сдаваясь, я падаю прямо на каток и принимаюсь любоваться звездами.

– Мы такие забавные.

– А я-то боялся, что это будет слишком романтично, – бормочет Кэл.

Ладно.

Это довольно романтично.

Я прикусываю губу, чтобы удержать слова.

– Вставай, – говорит он, протягивая мне ладонь, чтобы поднять на ноги. На это уходит не меньше дюжины попыток, но в конце концов мы встаем лицом к лицу, держась за руки. – Господи, раньше у меня это получалось лучше.

– Серьезно? – Я улыбаюсь.

– Когда мне было двенадцать, да. Это походило на езду на велосипеде.

– Сейчас ты слишком большой и неповоротливый, – поддразниваю я. – Невозможно всегда оставаться грациозным.

Он прищуривается.

– Неповоротливый. Очень лестно.

Я снова смеюсь, мои ноги сами по себе подгибаются, когда мы зигзагами пробираемся сквозь толпу людей, катающихся с гораздо большим изяществом, чем я и Кэл. Мы крепко держимся за руки. Орехово-коричневая шапочка Кэла сочетается с его кожаной курткой. Он с усердием пытается сохранить равновесие, отчего с его губ срываются легкие, как перья, вздохи. Я улыбаюсь, когда мы наконец двигаемся в ровном ритме по замерзшему пруду.