Дженнифер Хартманн – Две мелодии сердца. Путеводитель влюблённого пессимиста (страница 30)

Я пытаюсь обдумать все произошедшее, несмотря на лихорадочный туман. Мы ведь на самом деле не знаем друг друга. Она не знает, через что я прошел за последние десять лет. Мои демоны, мои недостатки. Она не знает о моих отношениях с матерью и о том, как они испортились, стоило ей увезти меня из дома, который служил связью с Эммой и папой.

С Люси.

Она не знает, что моя мать, чтобы избавиться от запятнанных воспоминаний, снова вышла замуж меньше чем через год после того, как отец покончил с собой.

Мама нашла новую семью, потому что, как оказалось, я не сумел ее должным образом поддержать.

Я ненавидел ее за это, ненавидел до чертиков.

До сих пор ненавижу.

И я также по-настоящему не знаю Люси. Я знаю ее сердце, ее светлую душу и то, как ее смех может поднять даже мое самое мрачное настроение. Знаю, что она могла бы питаться лаймовым желе и яблочными кексами и найти выход из любой беды с помощью пения. Она болтает без умолку, когда нервничает, плачет или счастлива. Она видит лучшее во всем, верит, что улыбка может исцелить разбитое сердце. Она способна выражать свою любовь абсолютно по-разному, потому что любовь для нее – это образ жизни.

Я знаю ее так чертовски хорошо, что она даже не догадывается о многих вещах, которые мне могут быть известны о ней.

Но я не знаю всего – я тоже пропустил десять лет ее боли, борьбы, побед и достижений. Она пережила потерю отца и хорошего друга, проблемы со здоровьем и, вероятно, множество несбывшихся мечтаний. И меня не было рядом во время всего этого.

Я знаю силу ее сердца, но не все, что заставляет его биться.

Мои глаза закрываются, когда лекарство начинает действовать.

– Отдыхай, Кэл, – выдыхает она мне в лицо, гладя рукой мои волосы. – Мы скоро поговорим.

Я глубоко вздыхаю, а затем поднимаю руку, чтобы найти ее ладонь.

Наши пальцы переплетаются.

И я засыпаю.

Когда дневной свет озаряет спальню, меня охватывает непонятное чувство.

Я не слышу чириканья птиц, которые обычно поют в это время под окном.

Перед рассветом у меня снова поднялась температура, но несмотря на тошноту, а также покрытое потом тело, я чувствую себя достаточно хорошо, поэтому соскальзываю с кровати и встаю. Стараясь вести себя тихо, дабы не разбудить спящую Люси, которая тихо похрапывает рядом, я, пошатываясь, выхожу из комнаты.

Мне приснился сон.

Я лихорадочно провожу рукой по лицу. Сейчас мне лучше, но видения все еще мелькают в голове. Как оказалось, на мне надеты спортивные штаны. Я смутно помню, как Люси помогла мне снять джинсы в тот момент, когда температура достигла предела.

Неуклюже ступая и пересекая холл, я привлекаю внимание животных, которым не терпится позавтракать и подышать свежим воздухом. Мне удается наполнить их миски едой и выпустить погулять. После этого я возвращаюсь в гостиную.

Остановившись, я устремляю свой взгляд на черный «маятник», стоящий без дела в углу комнаты и занимающий почти половину пространства.

Мое сердце замирает.

Я все еще слаб, но какая-то часть меня уже поправилась.

Я шагаю вперед. Мой пульс учащается, когда я протягиваю руку, снимаю бархатистую ткань с рояля и позволяю ей упасть к моим ногам. От его вида у меня перехватывает дыхание.

Розовое дерево и пыльные клавиши.

Имя Эммы выгравировано на дереве папиным перочинным ножом, за что ее на неделю отправили под домашний арест.

Черт.

Я сжимаю переносицу, пытаясь унять жжение в груди. Мои колени уже не так дрожат из-за лихорадки, а все потому, что я впервые за много лет смотрю на драгоценное пианино моей сестры. Я прятал его от посторонних глаз, да и от своих тоже.

Было слишком больно смотреть на него.

И оно до сих пор причиняет боль, но я больше не позволяю этому останавливать меня.

Вытаскивая маленькую деревянную скамеечку, я перекидываю через нее одну ногу, затем другую, пока не сажусь перед роялем. Я представляю, что Эмма сидит рядом со мной и учит меня, куда класть пальцы, а также знакомит с аккордами и клавишами. Она сказала мне, что если я овладею фортепиано, то смогу научиться играть на любом инструменте.

Я закрываю глаза и поднимаю руки.

В последний вечер, когда Эмма сидела со мной на этой скамейке, она познакомила меня с дорийским ладом.

– Я только что выучила его, – взволнованно заметила она, рассказывая мне о гамме ми минор. Она собрала волосы в свой фирменный конский хвост, и тот покачивался из стороны в сторону, пока ее руки скользили по клавишам. – Дорийский лад придает песням жуткое, навязчивое звучание. Послушай эту мелодию.

Она без усилий сыграла Eleanor Rigby The Beatles.

И я услышал эту же мелодию прошлой ночью. Пока дрожал от лихорадки, погруженный в безумный сон, песня звучала где-то в голове, такая же навязчивая и прекрасная.

Она сочеталась с ее смехом.

Я чувствую себя уставшим и замученным, поэтому не пытаюсь сыграть что-то поистине стоящее. Вместо того я просто нажимаю кончиками пальцев на разные клавиши, впитывая их аккорды и радуясь, что они все еще звучат.

Я все еще играю.

Я не теряю надежды.

По небольшому пространству разносятся резкие ноты фортепиано. Совершенно новый звук эхом отдается от стен – нечто чуждое для моих ушей. Когда я наконец привыкаю к ним и мои руки сами ложатся на клавиши, то начинаю чувствовать себя так, словно вернулся домой.

Я представляю, что Эмма здесь – учит меня и поддразнивает в тех случаях, когда я беру неудачную ноту.

Она подбадривает, поддерживает и истерично хлопает в ладоши, когда мне удается сыграть что-то достойное.

Безусловно, фортепьянная музыка вырывает Люси из сна, поэтому, когда последняя нота затихает, я слышу позади себя сдавленный звук.

Я поворачиваюсь и вижу, что она смотрит на меня, разинув рот.

Ошеломленная, потрясенная, вне себя от радости.

Она стоит босая, с длинными распущенными волосами, прижав руку к сердцу, как будто ей нужно удержать его, чтобы оно не выпрыгнуло из груди.

Я ничего не говорю – слова кажутся бесполезными. Они принесли бы больше вреда, чем пользы. Поэтому мы просто наблюдаем друг за другом.

Все люди одиноки.

Я знаю, откуда они берутся, потому что долгие годы жил как один из них.

Глядя на Люси и упиваясь улыбкой, которая появляется на ее губах и наполняет слезами глаза, я начинаю кое-что понимать…

Я больше не хочу быть один.

Глава 14

Люси

Вернувшись домой, я обнаруживаю, что подъездная дорожка уже расчищена.

Прошло двадцать четыре часа с тех пор, как у Кэла спала температура. Я подумала, что ему пока рано возвращаться на работу из-за кашля, который продолжал терзать его грудь, но он лишь отмахнулся от моих беспокойств и уже во вторник отправился в мастерскую.

– Я нужен ребятам сегодня. Плотный график, – сказал он, хотя был бледен и с покрасневшими глазами. Он все еще выглядел ужасно. – Тебе, э-э… хорошо здесь?

Я предположила, что «здесь» означает «в его доме», поскольку его взгляд скользил по пространству вокруг, – поэтому кивнула. У меня есть дела по дому и несколько поручений, которые нужно выполнить, поэтому я полна решимости выложиться по полной.

Мы оба понимали, что в ближайшем будущем нам предстоит разговор, но сначала Кэлу нужно было окончательно поправиться. Он подхватил какой-то непонятный вирус.

Я до сих пор чувствую, как он дрожит в моих объятиях, пока я пытаюсь прогнать его лихорадку одним лишь звуком своего голоса и нежными прикосновениями. Он разговаривал со мной во сне, пребывая в ярком бреду. С его губ не раз срывались наши с Эммой имена, а также множество невнятных слов, которые не имели никакого смысла.

Сказать, что я ужасно волновалась, было бы преуменьшением.

Но когда вчера утром я проснулась от звука клавиш пианино и наткнулась на Кэла, сидевшего за старым фортепиано Эммы, беспокойство переросло в душераздирающие эмоции, от которых у меня перехватило дыхание.

Благоговение и изумление.

Чистая, неизменная радость.