Дженнифер Хартманн – Две мелодии сердца. Путеводитель оптимистки с разбитым сердцем (страница 38)
– Люси? У тебя все хорошо? – спрашивает она.
Я сглатываю и делаю глубокий вдох.
– Да, все отлично. Давай приготовим сегодня тефтели?
Глава 14
Иконка в разделе уведомлений застает меня врасплох. Я почти не пользуюсь соцсетями – по-моему, они не объединяют людей, а лишь изолируют. За последние несколько лет я выложила всего несколько снимков животных и пейзажей.
И один-единственный снимок, на котором есть я. Его сделала Алисса прошлой весной в один дождливый вечер, когда вино подняло нам настроение и сняло все внутренние запреты. На полутемной, не очень-то удачной фотографии, освещенной скорее моим смехом, чем луной, я стою с закрытыми глазами, сморщенным носом и беззаботной улыбкой на лице, а мокрые волосы облепляют мои щеки. По ресницам у меня стекают капли. Мы с Алиссой танцевали под дождем на открытой террасе ее кондоминиума.
Такой случайный снимок не выйдет повторить, как ни старайся. Я наложила на него черно-белый фильтр и загрузила себе на страницу, указав авторство Алиссы – она хотела похвастаться своим талантом начинающего фотографа. Но… Я не жалею, что его выложила. Иногда я смотрю на него, напоминая себе, что все хорошо, я по-прежнему дышу, и жизнь продолжается.
Кто-то лайкнул фотографию и зафолловил меня.
Я с любопытством нажимаю на имя: _oilandink. Это недавно созданный аккаунт с мотоциклом на изображении профиля. Единственная фотография была выложена чуть больше недели назад, и я тут же ее узнаю.
На чуть размытом снимке видна маленькая лежанка, где свернулись два корги и очаровательный котенок. Мое сердце заходится от умиления, когда я гляжу на этот безмятежный комок черно-кремового меха.
Подписью к снимку служит один-единственный улыбающийся смайлик.
Я лайкаю фото и подписываюсь на аккаунт со своего: everythinglime. Потом изучаю профиль. У Кэла пятнадцать подписчиков, но сам он фолловит только двоих.
Под фотографией кто-то оставил один-единственный комментарий:
Я очень долго смотрю на фото. Дольше, чем нужно. И дольше, чем следовало бы. Рабочий день еще не кончился, и Кэл выходит из кабинета, что-то бормоча под нос.
– Не могу найти папку со счетами, – говорит он, подходя ближе.
Я машинально протягиваю ему коричневую папку, лежавшую на стойке.
– Ты создал аккаунт.
– Завируситься пока не успел? – саркастично спрашивает он, забирая папку.
Я улыбаюсь.
– Не знала, что ты их сфотографировал. Очень мило получилось. – Я бросаю на него взгляд, закрывая приложение и убирая телефон в сумку.
Кэл перелистывает счета в папке, хмурясь не то задумчиво, не то раздраженно. Рукава его серой рубашки обрезаны у самых плеч, открывая внушительные бицепсы, покрытые чернильными узорами и пятнами моторного масла.
Он поднимает голову, недолго смотрит на меня, а потом возвращается к бумагам.
В ответ на его молчание я продолжаю говорить:
– Стрекоза так быстро свыклась с моими собаками. Может, однажды и меня перестанет бояться. Хотя для этого нам придется побольше времени провести вместе…
– Хм, – вот и вся его реакция.
Даже не ответ, а лишь неопределенный звук.
Когда он отворачивается, я снова открываю рот.
– У тебя есть планы на вечер? – я говорю это, совсем не подумав. Если бы я подумала, то сообразила бы, что проводить время с Кэлом вне работы – опасная затея. Я старалась избегать подобного после того случая на диване в подвале. Мы не говорили об этом с тех пор, как я променяла наш совместный ужин на встречу с мамой.
Знаю, я трусиха.
То есть… Я думаю, что я трусиха. Избегать чего-то, что точно будет ошибкой, но чего ты при этом желаешь всем сердцем – это трусость или смелость?
Как бы то ни было, Кэл принял мое поведение за отказ, что вполне резонно. Хотя я просто пыталась не пересечь ту размытую грань.
Вот уже целую неделю он почти не говорит со мной, только отдает приказы или ругает меня за что-то, что я то ли делала, то ли нет. Это нечестно.
И я очень по нему скучаю.
Кэл останавливается и со вздохом скребет щетину.
– А что?
– Ну в выходные будет проходить осенняя ярмарка – Праздник урожая. Я подумала, может, ты захочешь сходить. – Я сглатываю. – Со мной.
Он отвечает меня красноречивым взглядом.
В прошлый раз мы ходили на ярмарку с Эммой. Мы были такими молодыми и беззаботными – лакомились розовой и голубой сахарной ватой, ели чуррос, пока живот не заболит, смеялись на колесе обозрения, свободные и беспечные.
Мы наслаждались жизнью.
Жаждали приключений.
Мы любили мир вокруг – все под солнцем, луной и звездами. Мы любили друг друга.
Это было в выходные перед Днем поминовения.
В выходные перед тем, как…
– У меня другие планы, – говорит он наконец.
Ох. Я тереблю прядь волос и перекидываю ее через плечо.
– А, хорошо, без проблем. Какие планы? Что-то интересное?
– Свидание.
Свидание.
Меня пронзает тревога. Впивается мне в сердце острыми клыками. Я стараюсь не подавать виду, не съежиться, будто укус был ядовитым. Но Кэл, очевидно, замечает, как сильно меня ранили его слова.
Другой мужчина, наверное, порадовался бы такой реакции. Стал бы сыпать соль на рану.
Позлорадствовал бы.
Но Кэл лишь смотрит вниз, на грязные ботинки, потом – снова на меня, и качает головой. Его взгляд смягчается.
– Прости, я не это имел в виду. – Кэл сжимает челюсти. – Мы с Джолин пропустим по стаканчику в баре. Поболтаем, вот и все.
Меня это не очень-то утешает. Но все же он заметил темные тучи в моих глазах и попытался смягчить удар. Я едва заметно улыбаюсь.
– Конечно. Хорошего вам вечера.
– Да… И тебе.
Кэл кивает, меряет меня взглядом с ног до головы и снова отворачивается.
Я окликаю его.
Я окликаю его, потому что не сказала самого главного.
– Я просто… – Чувства комком застревают у меня в горле. Я чувствую себя невероятно глупо, но ничего не могу поделать, и прикусываю губу. Отвожу взгляд, когда Кэл снова останавливается, но не поворачивается ко мне. Потом я делаю глубокий вдох и говорю:
– Я просто скучаю по тебе.
Он будто обращается в камень. Мускулы на его спине движутся, когда он сжимает руку в кулак.
Он не оборачивается. Просто говорит, глядя в пол:
– Я думаю… Что нельзя скучать по тому, что никогда не было твоим.