Дженнифер Барнс – Маленькая жестокая правда (страница 24)
Во-первых, медсестра привезла Лили после томографии. Во-вторых, приехали Лилиан и тетя Оливия.
А в-третьих, Ана Гутьеррес ласково погладила меня по щеке, наклонилась ко мне и прошептала на ухо ответ на мой вопрос.
День труда, 03:26
– Сойер? Я только что пошевелила своими ногами! И руками! И своим храмом!
– Храмом? Головой, что ли?
– Нет. Моим
– Твоим женским…
– Храмом! Ну, в Библии же говорится, что твое тело – это храм?
– О боже. Мы можем просто вернуться к той части, где ты говорила про свои руки и ноги?
Глава 24
– Давно не виделись, Сойер Тафт! – поприветствовал меня Уокер, как делал это каждый раз в течение последних девяти дней, когда мы встречались у комнаты Лили.
Я словно оказалась в странной альтернативной вселенной, где парню Лили разрешалось находиться в ее спальне за закрытой дверью, а мне не разрешалось даже входить в ее комнату: в первом случае по указу моей бабушки, а во втором – по указу самой Лили.
Если бы Лили могла выгнать меня из дома, она бы это сделала. Лилиан списывала это на травму головы, но она не видела выражения лица Лили, когда та наткнулась на меня и любовницу своего отца, которая прижимала руку к моей щеке.
– Как она сегодня? – спросила я Уокера.
Спрашивала я не о швах и сотрясении мозга, и он это знал.
– Злится, – ответил Уокер. – И злость ей больше к лицу, чем печаль.
Лили, как правило, не позволяла себе злиться по-настоящему. Она не выходила из себя. Она подавляла эмоции. Но это была уже не та Лили, которую мы знали. Отец
Я, как и Лили, знала, что ничего уже не вернуть. Но у нее был Уокер, на которого она могла положиться, я же осталась одна. Она не разговаривала со мной. Ник не отвечал на мои сообщения.
– Ты же знаешь, что сказали врачи, – напомнил мне Уокер.
– Они сказали, что она может быть раздражительной. – Я повторила объяснение, которое пыталась втюхать мне Лилиан. – Что она может вести себя нехарактерным образом.
Они сказали, что это временно, но они не знали, что Лили видела в лесу.
– Если хочешь знать мое мнение: это хорошо, что она так сильно переживает, – сказал Уокер. – Ты принимаешь это близко к сердцу, Сойер, но дело не в тебе. Это касается всех и вся.
– За исключением тебя, – ответила я.
Какие бы проблемы ни возникали у Уокера с Лили, с какими бы проблемами и эмоциями он ни сталкивался после ареста его отца – сейчас все это было забыто. Лили нуждалась в нем, и он был рядом.
– Дай ей время, Тафт. – Уокер выглядел так, словно собирался сказать что-то еще, но тут зазвонил его телефон. Он посмотрел на экран и сбросил вызов.
– Кэмпбелл? – спросила я. Она звонила мне почти каждый день. – Или твоя мама?
– Ни одна, ни другая, – ответил Уокер. – Мне пора, если не хочу попасть в пробки.
В этот раз нас прервал мой телефон. Только это был не звонок, а
@) – ' —, – -
~ ~ ~ ~ ~8<
Сегодня вечером.
Будьте на связи.
Глава 25
Лилиан предпочитала справляться со стрессом, ухаживая за садом и попивая вино, и постоянно вынуждала меня присоединиться к ней за первым.
Я бы предпочла второе – особенно если бы вино можно было заменить текилой.
– Ты знаешь, какой сегодня день, Сойер? – спросила меня бабушка.
– Вторник? – сухо ответила я.
– Третье июля.
Лилиан наклонилась вперед, чтобы подрезать розу с той же решимостью, с какой она вела наш разговор.
– В последний раз эта семья пропустила празднование Четвертого июля [10] на Королевском озере в тот год, когда твой дедушка заболел и скончался.
– Я делала для девочек все, что могла, но я тоже была в трауре. К концу лета твоя тетя уехала, а твоя мама стала одеваться только в черное.
Как рассказывала мама, тетя Оливия сбежала почти на год после смерти их отца, а когда вернулась, бабушка отказывалась признавать, что та вообще пропала.
Отрицание было не только одной из стадий проявления горя, но и практически нашей семейной традицией.
– Это твой способ выяснить, не собираюсь ли я начать одеваться во все черное? – спросила я Лилиан.
Она отложила садовые ножницы, сняла перчатки и взяла с подставки бокал с вином.
– Лили в трауре, Сойер. Я не могла этого не заметить.
– Я не собираюсь расстраиваться из-за этого. – Я сжала челюсти. Когда она не ответила, я уточнила: – Они не
Это было правдой даже в отношении Джея Ди. Не имело значения, что я носила в себе половину его ДНК, – достаточно было посмотреть, как он поступил с дочерью, которую любил.
– Ты часть этой семьи, Сойер Энн. Конечно, ты можешь хорохориться сколько душе угодно, но только не говори мне, что это тебя не касается.
Лучше бы мы обсуждали, как отрастает моя челка.
– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?
Лилиан снова вернулась к своим розам.
– Конечно. – На ее лице появилось безмятежное выражение. – Я решила, что убивать твоего дядю будет неэтично. Но я все еще думаю, не прострелить ли ему коленные чашечки.
Я была лишь на девяносто процентов уверена, что она шутит.
– Дэвис Эймс, похоже, знаком с типами, которые могут прострелить коленные чашечки, – предположила я. – Хотя Кэмпбелл сказала, что не будет говорить ни о чем, что связано с Аной.
Я повторила Кэмпбелл те слова, что Ана прошептала мне в больнице. «Мой ребенок заслужил целый мир, а я заслуживала шанса начать все сначала – в одиночестве». Мы с Кэм решили, что малыша все-таки усыновили, но, несмотря на то, чего стоил мне тот разговор, я так и не смогла понять кто.
– Ложись! Противник под углом сорок четыре градуса! Пригнись, Мим! Сойер, у нас потери!
Джон Дэвид не дал мне времени обдумать, что это было: приказ, предупреждение или угроза. Он по-армейски подполз к моим ногам, дернул за них и уронил меня.
– Еще какие потери, – повторила я, готовясь дать сдачи.
– О, Сойер, – снисходительно сказала моя бабушка. – Он просто играет!
Джон Дэвид не просто так был внуком Лилиан Тафт. Он вскочил на ноги и начал трепаться в надежде избежать моей мести.
– Я обожаю Четвертое июля! Это мой любимый праздник, правда, Мим? В этом году я должен выиграть парад гольф-каров
– Уильям Фолкнер собиралась выиграть конкурс по поеданию пирогов? – уточнила я.