Дженнифер Арментроут – Первозданный Крови и Костей (страница 292)

Я не чувствовал Поппи.

Голова откинулась, и из груди вырвался крик. Он сорвался наружу, оборачиваясь самой разрушительной силой, как только коснулся воздуха. Я обрушил кулаки в камень.

Мрамор и золото взорвались, пока участки моей кожи на руках бледнели, сменяясь блеском кости.

Из-под ладоней вырвались чёрные как тушь лианы, проскользнули сквозь кулаки и стремительно расползлись по залитому кровью полу. Тонкие отростки переползали через тела, пока я поворачивал голову к Кирану.

С новым криком, от которого задрожали стены и рассыпались последние стёкла, я вышвырнул его из Великого зала.

Двери с грохотом захлопнулись, оставив меня наедине с ними.

Лианы разворачивались по полу, мягко обвивая тела, скользя по другим, пока на пол передо мной не опустилась чёрная птица. Потом ещё одна, и ещё. Вороны хлынули через разбитый купол, а лианы взбирались по стенам, переплетаясь и закрывая окна, запечатывая двери.

Боль — боль, доходящая до самой души — вгрызлась в меня, и что-то хрустнуло внутри. Что-то разомкнулось, сдвинулось в глубине. Вся эта отчаянная скорбь выжгла руины в моих костях. Паника и ярость осыпались пеплом гнева.

Я наклонился вперёд, непривычные мышцы у лопаток дёрнулись, и крылья с грохотом распахнулись по обе стороны — крылья с серебристыми перьями, затенёнными тёмно-серым и пронизанными багрянцем.

Послышалось трепетание меньших крыльев, дикий хлопот, и начал падать снег. Я вдруг понял слова Айдуна о нашем соединении, потому что изнутри поднималось нечто. Существо — могущественное, всегда бывшее во мне. Ждавшее. Наблюдавшее. Заключённое в клетку. И оно было холодным. Бесконечным.

И его вкус был вкусом гибели и гнева.

Оно обещало смерть и разрушение.

И я выпущу его на свободу — от запада до востока, превращая в пепел всё, что окажется между ними.

Глава 60

KIERAN

Снег падал из тяжёлых серых туч, припорашивая зеленовато-бурые чешуйки дракона, восседавшего на стене, что окружала Уэйфэр. Я пересёк двор, и высохшая, побуревшая трава, ещё неделю назад густо-зелёная, хрустела под моими сапогами.

Аурелия вытянула длинную стройную шею и подняла голову. Раздался протяжный крик.

Не обращая внимания на холод, пробиравший сквозь рубаху с длинными рукавами и плотный сюрко, я остановился. Стражники ринулись по заледеневшей земле, взметая вихри снежной пыли. Тяжёлые железно-каменные створки ворот с глухим скрипом распахнулись. Въехал одинокий всадник в плаще на белом коне, и падающий снег цеплялся за его гриву. Ворота тут же закрыли, чтобы никто больше не смог приблизиться к замку.

Мы уже знали, чем может обернуться подобная оплошность.

Копыта лошади мягко резали снег, пока всадник направлял её ко мне. Из ноздрей коня вырывались густые клубы пара. Остановившись, незнакомец легко соскочил с седла, ступил на покрытую инеем землю без единого звука и пересёк расстояние между нами. Он поднял в перчатках руки и откинул капюшон плаща.

— Киран.

Я разжал скрещённые на груди руки и вдохнул, словно впервые по-настоящему, с тех пор как… всё полетело к чёрту.

— Отец.

Он не колебался. Не стал задавать вопросов о переменах во мне, которые, я знал, он наверняка ощущал. Зная его, я был уверен — он уже всё понял, даже несмотря на то что в письме я не написал ни слова. Он обнял меня, положив ладонь, всегда казавшуюся огромной, на затылок.

— Всё будет хорошо.

Меня пронзила дрожь, и впервые с детства я почти поверил, что одни лишь слова отца способны сделать всё в порядке.

Но я знал: такой силы у него нет. Не тогда, когда он говорил то же самое, а хищная болезнь лишала Элашию каждого вздоха. Не тогда, когда я узнал, что Кас отправился за Кровавой Короной.

И всё же я держался за отца, словно был тем самым щенком, который верил в могущество только своего отца.

Карканье ворона быстро вернуло меня в реальность.

Отец напрягся при этом низком, хриплом карканье, что будто исходило отовсюду и ниоткуда сразу, пронзая воздух долгим гулким криком.

Он отстранился, его синие глаза на миг скользнули куда-то за мою спину. С того места, где мы стояли, он мог видеть только шпили и башенки Уэйфэра. Тяжело вздохнув, он встретился со мной взглядом.

— Где он?

Вопрос прозвучал двусмысленно.

— Я покажу.

Отец зашагал рядом, и мы начали подниматься на холм. Он молчал. Я заметил, как его взгляд останавливается на обугленных остовах некогда просторных особняков.

— Они были пусты, — сказал я. — Почти.

Его взгляд снова встретился с моим.

— Те, что не были пустыми? Ну, потери невелики, — сказал я, глядя вперёд. — Как мать? И Ренара?

— Обе в порядке.

Я быстро скосил на него взгляд.

— Твоя мать тревожится, — добавил он, прищурившись. — Она не знает всего, что произошло, но…

Но она наверняка чувствует утрату и неестественный сдвиг в самом мире. Все вольвены чувствуют это, где бы они ни были.

Он прочистил горло:

— Валин?

Моя рука сжалась в кулак, когда ледяной ветер скатился с холма, трепля плащ отца.

— Похоронные обряды уже прошли… для того, что осталось, — выдавил я и заставил пальцы разжаться. — И для остальных.

Остальных.

Хиса. Лизет. И…

Челюсть отца напряглась, потом чуть расслабилась.

— Делано?

Чёрт.

Грудь сжало, и я отвернулся, коротко кивнув.

Он помолчал.

— Ни Элоана, ни семья Делано ещё не знают?

— Мы не посылали вестей. — Перед нами уже показывалась внутренняя часть Вэйфэрского Райза, когда мы приблизились к гребню. — Решил, что такие новости лучше сообщить лично.

— Согласен. — Он провёл ладонью по щетине на подбородке. — Но слишком долго тянуть нельзя.

— Знаю. Боги, ещё как знаю. Почти три недели прошло… Чёрт. — Меня осенила мысль. — Ты не встречал На’Лиера?

Он нахмурился.

— Доминика?

— Да. Нам сказали, что он идёт в столицу, но не объяснили зачем. Он уже должен был добраться.

— Уверен, с ним всё в порядке.

При других обстоятельствах я бы тоже так подумал. Чтобы убить старшего Стихийника, нужно многое. Но это не было невозможным.

— Нетта…? — Отец осёкся, когда Уэйфэр поднялся на горизонте, возвышаясь над разрушенным Райзом. — Боги…

— Ага, — пробормотал я.

Его взгляд скользил по руинам. Большая часть стены лежала грудой обломков, расколовшихся на куски не больше моего кулака. То, что уцелело, торчало зубцами и трещинами, готовое рухнуть от одного сильного ветра. От той части, что сдерживала вязы и глядела на Скалы Скорби, остался только пепел — его развеял ветер или занесло снегом.