Дженнифер Арментроут – Королевство плоти и огня (страница 112)
На меня накатила усталость. Я медленно вошла в спальню и решила рассмотреть одежду, принесенную Вонеттой. К счастью, там не оказалось ни одной белой вещи. Я взяла длинную темно-синюю тунику без рукавов и с разрезами по бокам. По подолу и вырезу тянулась золотая вышивка. Другая туника оказалась золотистой, почти как глаза первичных атлантианцев. Я погладила мягкую хлопковую ткань. Еще была изумрудно-зеленая рубашка с рюшами на рукавах и замысловатым вырезом.
Я отложила рубашки и нашла две пары черных легинсов, почти таких же плотных, как штаны, и на вид обе пары мне по размеру. На стопке нижнего белья лежал сложенный плащ с капюшоном. Вонетта упоминала плащ из хлопка, и, увидев его, я поняла, что она была права: эта вещь подходит к местной погоде гораздо больше, чем тяжелые зимние плащи.
Но то, что оказалось под ним, меня смутило.
Рубашка оказалась голубой, почти такой же светлой, как глаза вольвена. Я подняла шелковистую скользящую ткань и вытаращила глаза при виде тонких бретелек и невообразимо короткой длины.
Совершенно нескромная вещь.
Но ночная рубашка, которую мне дали в Новом Пристанище, была слишком теплой для ночей без заморозков, и этой… этой ночной рубашке не нужен пояс, чтобы ее удерживать.
Уронив ее на кровать, я развернулась и невесть сколько стояла вот так, а потом бросилась обратно в гостиную. Подошла к двери и прижала к ней руки. Нерешительно взяла ручку и повернула.
Дверь открылась.
Я быстро закрыла ее и медленно попятилась, ожидая, что Киеран вернется, вспомнив, что оставил дверь незапертой. Он не вернулся, вообще никто не пришел, и у меня задрожали руки. Когда же до меня дошло, что никто не запирал за мной дверь ни сегодня, ни в ночь нашего приезда, руки затряслись.
Я больше не в клетке. Добровольная пленница. Я просто не заметила, что никакие двери не запирались снаружи.
Боги.
Когда я это осознала, со мной что-то произошло. Необузданные эмоции вырвались наружу и захлестнули меня. Опустившись на пол, я закрыла лицо руками, и из глаз потекли слезы. Двери не заперты. Никакой охраны, никто меня не контролирует. Я могу, если захочу, просто выйти и… отправиться куда душе угодно. Не нужно таиться и взламывать замок отмычкой.
Слезы… их породило облегчение, и они были приправлены обидами, как недавними, так и теми, что оставили шрамы много лет назад. В них также внесло вклад знание о будущей боли, и их вызывало осознание того, что сегодня вечером за тем столом я, защищая себя, наконец сбросила вуаль Девы. Не то чтобы я этого не делала раньше. Мне доводилось постоять за себя перед Кастилом и Киераном, даже перед Аластиром, но сегодня все было иначе. Больше нет возврата к молчанию, к покорности. Не важно, шея я, которая поворачивает голову королевства, или чужестранка в зале, полном людей, имеющих полное право мне не доверять. Молчание помогало лишь временно. Давно нужно было его нарушить, и мне стало больно, когда я это осознала. Я вспомнила все случаи, когда могла заговорить, могла рискнуть, невзирая на последствия…
Мои слезы подпитывало все это разом.
Я плакала. Плакала, пока не разболелась голова. Плакала, пока во мне ничего не осталось, как в пустом сосуде. А потом… потом я взяла себя в руки.
Потому что я больше не пленница.
Я больше не Дева.
И мне придется смириться с моими чувствами к Кастилу, которые я только начала признавать.
Что я наговорила сегодня за ужином? Это правда. Все сказанное. Даже последняя часть была правдой, разве нет? Даже если я не полностью простила его за ложь и погибших из-за него людей, я приняла это как часть его прошлого – нашего прошлого. И его обман не изменил моих чувств, правильно это или нет. Вот что я так долго отвергала.
Я люблю Кастила.
Я люблю его, пусть даже эта любовь возведена на фундаменте лжи. Я люблю его, хотя многого о нем не знаю. Я люблю его, хотя понимаю, что я для него – добровольная пешка.
Это произошло не в одночасье и не должно было стать сюрпризом: я уже любила его, когда узнала, кто он, и правда разбила мне сердце. Я влюбилась в него, когда он был Хоуком, и продолжала влюбляться, когда узнала, что он Кастил. И это не потому, что он стал для меня первым во всем, не от моей наивности или недостатка опыта.
Он заставлял меня чувствовать себя увиденной, заставлял чувствовать себя живой, даже когда я искренне желала причинить ему физический вред. Я продолжала влюбляться, когда он не запрещал мне брать в руки меч или лук, а сам вручал их мне. Я влюбилась еще больше, когда узнала, что Кастил носит множество масок на разные случаи. Мои чувства только усилились, когда я поняла, что он готов убить любого, кто нанес мне оскорбление, и неважно, насколько это неправильно. И эта любовь… она стала глубже, когда я узнала, сколько в нем силы и воли, чтобы пережить то, что ему довелось испытать, и все еще искать части себя прежнего.
А то, как у меня перехватывает дыхание, как я трепещу всякий раз, когда он смотрит на меня; то, как его глаза загораются золотым пламенем, когда он прикасается ко мне, – все это выходит за рамки простого вожделения. Не нужно обладать богатым опытом, чтобы понять разницу. У Кастила нет каких-то кусочков меня, ему принадлежит мое сердце целиком, с того момента, когда он позволил мне самой защищать себя. С того момента, как он встал рядом, а не впереди меня.
И это осознание пугает. Пугает сильнее, чем орава Жаждущих или смертоносных Вознесшихся. Потому что мне пришлось смириться с тем, какие чувства Кастил испытывает, а какие – нет.
Кастил не рассказывал мне о Джианне по той же причине, почему не говорил о Присоединении или Пределе Спессы. Может, Киеран прав, а может, ошибается. Я могу волновать Кастила – волновать достаточно, чтобы он не позволял причинить мне вред, и Кастил испытывает ко мне физическое влечение, но это не означает, что мы – сердечная пара. Это не означает, что он меня любит. И никакое притворство не изменит ни этого, ни моих чувств.
Мне придется с этим смириться.
И я смирюсь.
Потому что наше соглашение остается в силе. Я не разорву его только из-за своих чувств или из-за того, что мои чувства задеты. Мой брат гораздо важнее.
Я подняла голову и устремила затуманенный взор на древнюю каменную стену. Народ Солиса, да и те, кто называет своим домом Атлантию, гораздо важнее того, что я чувствую. Брат Кастила гораздо важнее, как и все имена, начертанные на стенах в подземных залах.
Мы с Кастилом можем менять мир. Мы можем положить конец Вознесениям и тому, что они означают.
Я поднялась на ноги и нетвердой походкой направилась в маленькую ванную, радуясь, что Кастил не вернулся, когда я пребывала в разобранном состоянии и переживала внезапное осознание. Я смыла с лица слезы, а потом разделась и облачилась в ночную рубашку, которую едва ли можно назвать одеждой. Прохладная ткань скользнула по груди и бедрам и едва прикрыла зад. Завтра я подумаю над тем, действительно ли женщины спят в таких… лоскутах шелка, но сегодня я слишком устала, чтобы об этом беспокоиться. Я заперла дверь и положила под подушку свой кинжал. Потом натянула одеяло, стараясь не думать о том, что оно пахнет Кастилом. Закрыла глаза и, утомленная всеми событиями дня, немедленно погрузилась в полное забытье.
Проснулась я от того, что кровать неожиданно прогнулась под чьим-то весом. Перекатившись на бок, вытащила из-под подушки кинжал.
Мое запястье перехватила рука, и в темноте раздался шепот:
– Ты собираешься пырнуть меня в сердце? Опять?
Глава 33
До меня донесся аромат насыщенных специй и хвои.
Кастил.
Подскочившее сердце не успокоилось.
– Почему бы тебе не отпустить мою руку и не узнать самому?
– Это похоже на «да», если я хоть что-нибудь понимаю, – ответил он.
Мои глаза привыкли к темноте. Свет лампы за пологом оставлял Кастила в тени, но он находился достаточно близко, чтобы я видела выгнутую бровь и насмешливый изгиб губ.
Горячая волна гнева смела всю оставшуюся сонливость.
– Отпусти.
– Не знаю, сто́ит ли. – Он лениво чертил большим пальцем круги на внутренней стороне моего запястья. – Кто-то очень рассердится, если ты ударишь меня и я залью кровью постель.
– Ты всегда можешь сам за собой прибрать.
– Получить удар кинжалом, а потом смывать собственную кровь? Есть в этой идее что-то в корне неправильное.
Я дернула руку, но она оставалась пришпиленной к кровати.
– Есть что-то в корне неправильное в том, что ты находишься здесь! Как ты вообще вошел? Я заперла дверь.
– Правда?
– Я… – Я вздохнула. – Ключ. У тебя есть ключ.
– Возможно. – Он наклонил голову. – Ты плакала?
– Что? Нет, – солгала я.
– А почему у тебя глаза опухшие?
– Наверное, потому что я устала. Я спала, а ты меня разбудил.
– Я хотел вернуться раньше… Похоже, я всегда хочу вернуться раньше. – Кажется, он принял мой ответ. – Особенно когда на тебе что-то такое интересное.
Во сне одеяло сползло до пояса, открыв низкий вырез ночной рубашки. По моей шее и груди растекся жар.
– Это была единственная вещь, которую можно было надеть, не считая халата.
– Мне нравится.
Он подвинулся, очевидно, усаживаясь поудобнее, и потрогал бретельку свободной рукой.
– Какие смешные тоненькие бретельки. Они мне нравятся.
Я оттолкнула его руку.
– Отпусти. Я не собираюсь бить тебя кинжалом.