Дженнифер Арментроут – Душа крови и пепла (страница 120)
В ее словах было столько надежды, что я понял: я был прав, когда говорил с Киераном о выборе пути выхода для нее.
— Понимаю. Все вокруг тебя могут делать практически все, что хотят, а ты скована архаичными правилами.
— Ты хочешь сказать, что слово богов архаично?
— Это ты сказала, а не я.
— Я никогда не понимала, почему все так, как есть, — призналась она так тихо, что это было едва ли больше шепота. — Все из-за того, как я родилась.
— Боги выбрали тебя еще до того, как ты родилась.
Моя грудь коснулась ее спины.
— Все потому, что ты родилась в саване богов, защищенная еще в утробе, укрытая вуалью с самого рождения.
— Да. Иногда мне хочется… хочется быть…
— Кем?
Я ждал.
И ждал.
— Неважно, — сказала она в конце концов. — И я плохо сплю. Это еще одна причина, почему я была в «Жемчужине».
— Кошмары?
— Иногда. А порой… в голове полно мыслей. Она повторяет события снова и снова.
Я слишком хорошо это знал.
— О чем же так занята твоя голова?
Изнутри ее кокона раздалось еще одно покачивание.
— В последнее время это Вознесение.
— Представляю, как тебе не терпится встретиться с богами.
Я закатил глаза.
Она мило фыркнула.
— Отнюдь. На самом деле это пугает…
Она остановила себя внезапным вдохом.
— Все в порядке, — сказал я ей, испытывая облегчение от того, что она так думает. — Я не так много знаю о Вознесении и богах, но я бы ужаснулся, если бы встретил их.
— Ты?
В ее голосе прозвучало недоверие.
— В ужасе?
— Хочешь верь, хочешь нет, но некоторые вещи меня действительно пугают. Тайна вокруг самого ритуала Вознесения — одна из них.
И это было правдой, потому что я точно знал, как они возносят других. Что они делали с моим братом, чтобы это произошло.
— Ты была права в тот день, когда была со Жрицей, — продолжал я, тщательно подбирая слова. — Это так похоже на то, как появляются Жаждущие, но что делается для того, чтобы остановить старение, остановить болезнь на то время, которое в глазах смертного должно быть вечностью?
— Это боги — их Благословение. Они становятся видимыми во время Вознесения. Даже взгляд на них меняет тебя, — поделилась она, но слова ее были странными, пустыми.
— Должно быть, они представляют собой великолепное зрелище, — сухо ответил я. — Я поражен.
— Чем?
— Тобой. Ты совсем не такая, как я ожидал.
Она удивляла меня каждый раз, когда мы разговаривали. То ли это было любопытство и ее вопросы, то ли жажда знаний и понимания. Или просто то, что она думала. Верила. Ее надежды. Страхи. Все это. Но что меня действительно удивило, так это любопытство. Как она никогда не видела большего, чем то, чем представляли себя Вознесенные? Как она не распознала несоответствия? Не видела лжи?
Но это было несправедливо.
Признание и видение этих вещей разрушило бы весь ее мир. А для этого нужны были не только храбрость и сила.
Нужно было не терять никого.
Даже себя.
— Я должна спать, — сказала она, отвлекая меня от моих мыслей. — И тебе нужно спать.
— Солнце взойдет раньше, чем мы думаем, но ты не собираешься спать в ближайшее время. Ты напряжена, как тетива.
— Ну, спать на твердой, холодной земле Кровавого леса, ожидая, что Жаждущий попытается вырвать мне горло или крысищ сожрет мое лицо, не очень-то успокаивает.
Я сдержал смех.
— Жаждущий до тебя не доберется. И крысищ тоже.
— Я знаю. У меня кинжал под сумкой.
— Конечно, это так.
Я улыбнулся. Она искренне боялась крысищ, но, если они придут, я чувствовал, что она будет первой, кто убьет одного из них.
В последующие минуты тишины то, чем она поделилась со мной, прокручивалось в голове снова и снова. И пока я лежал, я думал о том, зачем она отправилась в Красную Жемчужину. Чтобы жить. Чтобы почувствовать.
Чтобы испытать нечто иное, чем чувство удушья и боли. Она пошла искать удовольствия.
Когда я провел зубами по нижней губе, мне пришла в голову совершенно неуместная мысль, и та моя импульсивная, совершенно неприличная сторона, которая проявлялась, когда я был рядом с Поппи, взяла верх. Я мог бы дать ей то, что она искала той ночью в «Красной жемчужине», и помочь ей уснуть.
Чего она все еще не делала, судя по извиваниям.
Я усмехнулся.
— Держу пари, я смогу расслабить тебя настолько, что ты будешь спать, как на облаке, греясь на солнышке.
Она снова слегка фыркнула.
— Ты сомневаешься во мне?
— Никто и ничто в этом мире не может сделать ничего подходящего для этого.
— Ты многого не знаешь, — сказал я ей.
— Может быть, это и так, но это я знаю точно.
— Ты ошибаешься. И я могу это доказать.
— Как скажешь.
Она вздохнула.
— Я могу, и когда я закончу, прямо перед тем, как ты уснешь с улыбкой на лице, ты скажешь мне, что я прав.
— Сомнительно.
Я прижал ладонь к ее животу.