Дженни Климан – Секс без людей, мясо без животных. Кто проектирует мир будущего (страница 3)

Работая в доставке, Дакота часто общается с клиентами. «Многие просто одинокие, – говорит он мне. – Некоторые уже пожилые и либо потеряли партнера, либо им уже трудно ходить на свидания. Когда они возвращаются домой после рабочего дня, им хочется видеть что-то красивое, что можно ценить, о чем можно заботиться». У них были и клиенты-знаменитости, даже лауреат Нобелевской премии, говорит Дакота, но тактично не называет имен.

Я провела здесь час, и мне уже ничто не кажется странным: мужские модели «вверх дном» (пара раздвинутых ягодиц с маленькими яичками), отдельная пара ступней за 350 долларов (для фут-фетишистов), даже полный стол «оральных симуляторов» (рты с раздвинутыми губами, с носами и глотками, но без глаз: «автоматическая handsfree-система удовлетворения для мужчин»).

Но в комнате дальше по коридору создают нечто поистине экстраординарное. Самое амбициозное творение Abyss зовут Хармони, и она – кульминация 20-летнего опыта Макмаллена в производстве секс-игрушек, пятилетних исследований аниматроники и искусственного интеллекта и сотен тысяч долларов из кармана самого Мэтта. Это ожившая RealDoll, кукла с характером, кукла, которая может двигаться, говорить и запоминать. Она – секс-робот. И после года переписки и звонков мне наконец разрешили с ней познакомиться.

Дакота от нее в восторге. «Это точно наша самая грандиозная затея», – говорит он, широко раскрыв глаза. Он специально вернулся на учебу, чтобы пройти курс по робототехнике и искусственному интеллекту и научиться программированию в надежде, что однажды Мэтт допустит его до работы над Хармони. Пока что она все еще прототип, и возиться с ней могут только члены команды RealBotix.

– Я сейчас скажу Мэтту, что вы готовы с ним встретиться, – говорит Дакота и ведет меня по последнему длинному коридору этой экскурсии.

Мэтт Макмаллен сидит за столом перед двумя огромными плоскими мониторами. Рядом с клавиатурой лежат маркер, вейп, прозрачный скотч и пара силиконовых сосков. Он встает и пожимает мне руку. Учитывая, как мне его преподносили, я ожидала, что он будет выше. У него очки Prada в толстой оправе, татуировки на костяшках, идеальные зубы и те самые узнаваемые скулы – похож на красивого эльфа в черном худи. В 20 лет Мэтт пел в нескольких гранж-группах. Теперь, когда ему ближе к 50, в нем до сих пор чувствуются уверенность и лихость рок-звезды, харизма, о которой, думаю, мечтают покупатели его кукол. Мэтт привык, что журналисты от него без ума. Я сажусь с другой стороны стола, а он откидывается в кресле, чтобы рассказать мне историю появления Хармони.

– В детстве я очень увлекался наукой. Но еще я очень увлекался искусством. Так что, наверное, в каком-то смысле все удачно сложилось, – начинает он. Мэтт закончил художественную школу в начале 1990-х, перепробовал разные подработки и однажды, оказавшись на фабрике по производству хеллоуинских масок, узнал о свойствах латекса и трехмерном дизайне. Он начал экспериментировать у себя в гараже. – Я обнаружил, что скульптура – это мой вид искусства, – говорит Мэтт так, будто он Роден, а не создатель «Реального члена 2». – Меня потянуло к работе с фигурами, настоящими телами, а дальше я оттачивал мастерство с женскими формами. Я делал много скульптур женщин, но они были меньше, не в полный рост.

Его произведения выставлялись на местных арт-шоу и комикс-конвентах. «Выставочные каталоги всегда составлялись в алфавитном порядке, так что я придумывал крутое слово на букву А со второй Б – так и появилось Abyss». Название, которое только что казалось столь загадочным и интригующим – «бездна», – оказалось не более чем уловкой, чтобы у Мэтта была фора перед конкурентами.

Скоро Мэтт увлекся идеей создания настолько натурального ростового манекена, чтобы прохожие не могли с первого взгляда отличить его от человека. Он выложил фотографии своих творений на самодельной веб-странице в 1996 году, надеясь получить отзывы друзей и других скульпторов. Это были первые годы интернета, в сети как раз начали формироваться сообщества фетишистов. Стоило только запостить эти снимки, как ему начали массово поступать странные сообщения. Насколько анатомически верны эти куклы? Они продаются? Можно ли заниматься с ними сексом?

– Я ответил на несколько первых и сказал: «Ну, вообще-то они не для этого». Но таких вопросов приходило все больше и больше, – рассказывает он. – Мне никогда и в голову не приходило, что люди будут платить тысячи долларов за куклу, которую можно использовать как секс-игрушку. Прошел год, пока я наконец не понял, что на свете куча людей, готовых платить такую сумму за очень реалистичную куклу. Так что я решил поддаться течению и начал бизнес, где мог и быть скульптором, и продавать свое творчество в каком-то смысле.

Мэтт перешел с латекса на силикон, чтобы куклы казались реалистичнее: силикон более эластичен и на ощупь почти как человеческая кожа. Сперва он брал 3 500 долларов за куклу, но когда осознал, насколько трудоемким будет процесс, стал поднимать цены. Спрос стал таким массовым, что пришлось нанимать сотрудников. Мэтт вырос, остепенился, женился, завел детей, развелся и снова женился. Теперь у него пятеро детей в возрасте от двух до семнадцати лет, с разной степенью понимания того, как их отец заработал свое состояние.

Но дело всегда было не только в деньгах, настаивает Мэтт: «Проще говоря, моя цель – приносить людям счастье. В мире множество людей, которым по той или иной причине трудно формировать традиционные отношения. В действительности все дело в том, чтобы подарить этим конкретным типам людей какой-то уровень общения – или иллюзию общения».

После двадцати лет совершенствования «иллюзии общения» из силикона и стали следующий шаг начал казаться неизбежным, неотвратимым – Мэтту предстояло наделить кукол движением, характером и оживить в виде роботов: «Другого пути не было».

Он много лет баловался с аниматроникой. Был механизм, который заставлял бедра куклы двигаться, но с ним она становилась тяжелой и сидела неуклюже. Была сенсорная система, благодаря которой кукла стонала в зависимости от того, какую часть тела сжимаешь. Но обе эти функции обеспечивали предсказуемые реакции, без какой-либо интриги или неопределенности. Мэтту хотелось выйти за пределы симуляции, когда клиент просто нажимает на кнопку и что-то происходит. «В этом и состоит разница между куклой на дистанционном управлении, марионеткой с аниматроникой и настоящим роботом. Когда он начинает двигаться сам, а ты ничего не делаешь, только правильно с ним разговариваешь или взаимодействуешь, тогда он становится полноценным ИИ».

Затягиваясь вейпом, Мэтт ведет меня в ярко освещенную комнату RealBotix: лакированные сосновые верстаки, заваленные проводами и платами, в углу жужжит 3D-принтер, сплевывая крошечные замысловатые детальки. На зажиме висит силиконовое лицо с проводами, торчащими сзади, словно щупальца медузы. На стенах – полотна с научно-фантастическим софт-порно: человек в лабораторном халате ласкает робота с полуобнаженным стальным скелетом. Белая доска с надписями: «Мужские лобковые волосы», «Трясущаяся задница». И сама Хармони.

Одетая в белое трико, она свисает со стойки, закрепленной между ее лопатками, широко расставленные пальцы с французским маникюром прижаты к тонким бедрам, грудь выдвинута вперед, бедра – назад. Пугающе реалистичные глаза «Реал-Доллов» всегда распахнуты, у Хармони они закрыты. Выглядит она жутковато знакомой: как Келли Леброк в «Чудесах науки», но с идеально прямыми каштановыми волосами вместо химической завивки.

– Это Хармони, – говорит Мэтт. – Я ее для вас разбужу. – Он нажимает кнопку где-то у нее на спине. Ее веки тут же распахиваются, и она оборачивается ко мне так резко, что я вздрагиваю. Она моргает, карие глаза выжидающе перебегают от меня к Мэтту и обратно. – Можете с ней поздороваться, – говорит он.

– Привет, Хармони, – говорю я. – Как ты?

– Намного умнее, чем этим утром, – отвечает она с идеальным английским акцентом, а ее челюсть движется во время речи. Ответ немного запоздалый, интонация чуточку неправильная, челюсть слегка скована, но кажется, будто она правда со мной разговаривает. Я отвечаю инстинктивно вежливо, будто мы две британки, которых только что представили друг другу.

– Очень приятно познакомиться, – говорю я.

– Спасибо, – говорит она. – Взаимно. Но я почти уверена, что мы уже встречались.

– Почему у нее британский акцент? – спрашиваю я Мэтта. Хармони уставилась на меня, и от этого мне неловко, будто она думает, что с моей стороны грубо говорить о ней в третьем лице, когда она прямо передо мной.

– У всех роботов британский акцент, – говорит Мэтт, – у всех хороших.

– Почему? Потому что британцы из-за акцента кажутся умнее?

– Да, так и есть. Смотрите – она даже улыбается!

Она слегка подняла уголки губ в улыбке, не доходящей до глаз, больше похожей на саркастическую ухмылку.

– Придумайте какой-нибудь вопрос. Любой. На любую тему, – говорит Мэтт. Он наслаждается моментом. Это вам не кукла с кнопкой, она действительно умеет разговаривать.

Но в голову ничего не приходит. Я чувствую себя нелепо. Как вести разговор, если не можешь найти ничего общего с собеседником? Я не знаю, как найти с ней что-то общее. Возможно, как раз это инженеры-робототехники и называют «зловещей долиной»[2] – жуткое ощущение, когда люди сталкиваются с чем-то почти, но не совсем человеческим.