Дженни Холландер – Все, кто мог простить меня, мертвы (страница 9)

– Очень… странное решение. С чего вдруг она решила сделать это именно сейчас? И почему именно фильм?

– Вот-вот. – Райли кивает.

Я выжидаю.

– Это было очень странно, – продолжает Райли. – Ей вдруг просто взбрело это в голову, понимаешь? Раньше тема Кэрролла была, так сказать, под запретом. Никому из ее команды не разрешалось говорить о нем. Любые интервью, в которых был хоть намек на Кэрролл, – ба-бах! – летели со стола. Она сказала мне никогда не передавать ей подобные сообщения. Сказала, что они ее расстраивают.

Я пытаюсь это осмыслить. Райли продолжает:

– То есть она никогда даже и думать об этом не хотела, а потом она уже встречается с Аароном – ну с этим, который книгу написал, – встречается с продюсерами, режиссерами, я переношу ее рабочие встречи, чтобы она смогла встретиться со Стивеном, мать его, Спилбергом…

– Она встречалась со Спилбергом?

– Он отказал ей. Сказал, что занят. – Райли закатывает глаза. – Да кем она себя возомнила?

– Да уж, – тихо говорю я.

– По-моему, все дело в той истории. Она заставила ее снова задуматься о Кэрролле. Стеф поняла, что теперь можно заработать еще больше денег, подумала: ну-у, у меня же всего три дома, – а ведь она разговаривала с риелтором по поводу Мальдив…

– Какая еще история? – перебиваю я.

Райли явно не нравится, что ее перебили.

– Ну типа та история. Разоблачение. В «Таймс», помнишь?

– История, – повторяю я.

– Да. Как я уже говорила…

– Так что за история? – Райли смотрит на меня с прищуром, но я гну свое. – Ты сказала… разоблачение?

Кто-то что-то раскопал?

– Вообще-то я не должна говорить об этом. – Райли упивается чувством собственного превосходства. – Просто я думала, ты знаешь. – Она не сдерживается и добавляет: – То есть остальные-то все знают.

– Знают что? – Слова сами срываются с моих губ. – Что-то новое? О том, что тогда случилось? Я ничего не читала…

Я знаю, что ничего не пропустила. Каждое утро я проверяю гугл-оповещения.

– Нет, не то чтобы новое. Ну, не совсем.

Не совсем?

– Пожалуйста… пожалуйста, расскажи.

Я пытаюсь держать себя в руках, но мой голос дрожит. Я вдруг вспоминаю, как заикался Джордан, когда нервничал.

Райли пожимает плечами: видимо, ей надоели эти кошки-мышки.

– Как ты помнишь, было расследование. – Трехмесячное расследование, позволившее прессе и дальше мусолить нашу историю. – Так вот, по этому поводу выходит разоблачительная статья. «Таймс» или, может быть, «Джорнэл», не помню, вроде как несколько месяцев над ней работали. В расследовании было какое-то сокрытие информации или типа того. – Она зевает. Господи, она зевает. – Ты и правда ничего не слышала? Да все из Кэрролла только об этом и говорили.

Я уже очень давно не разговаривала ни с кем из Кэрролла.

– Какое… какое сокрытие информации?

– Без понятия. Но там что-то масштабное. Этим целая команда занимается, но никто ничего не говорит. Ты же знаешь, журналисты не любят раскрывать свои источники. – Она закатывает глаза. Да, ее сто тысяч долларов за обучение в Школе журналистики вылетели в трубу. – Ну так вот, Стефани узнала об этом, поняла, что людей все еще интересует эта тема, и такая: хм. – Райли многозначительно вскидывает бровь и пафосно добавляет: – Деньги. Знаешь, с тех пор как Кейт…

Нет, нет, нет.

– Мне нужно идти, – выпаливаю я.

– Что ж. Ладно.

Кажется, это ее обидело.

– Мне нужно бежать обратно в офис. – Мои руки дрожат, я с трудом нащупываю несколько двадцаток и засовываю их под свой бокал. – Я угощаю. Нужно будет как-нибудь еще встретиться, и если ты не против…

– Я напомню Стефани позвонить тебе, – угрюмо говорит Райли.

– Спасибо. – Я неловко прижимаюсь к ее щеке. – Рада была повидаться.

– И я, и я. Спасибо за вино.

Она уже набирает номер.

Это не имеет ко мне никакого отношения. Я строго внушаю это сама себе, плетясь по 42-й улице. Я не принимала участия в расследовании – оно проводилось под надзором офиса госпрокурора по требованию налогоплательщиков (якобы) и газеты «Нью-Йорк пост» (вот это уже ближе к правде), – в итоге меня лишь кратко упомянули в отчете (мое имя встречается четыре раза, мои показания цитируются лишь дважды). Ради бога, да всем было наплевать на британскую жертву-слэш-выжившую, никто бы не стал инсценировать в мою честь сокрытие информации или типа того…

Я чувствую, как звонит телефон, и роюсь в сумке, чтобы найти его. Стеф?

– Да? Это Шарлотта.

– Здравствуй, Шарлотта.

Я сразу же узнаю этот голос. Твою мать. И зачем я взяла трубку?

6

– Я бы хотела к вам зайти, – говорит она.

Ни «как дела?», ничего.

На том конце провода Джуд, мать Триппа. Когда мы с Джуд только познакомились, я подумала, что ее резкий, холодный тон, вероятно, в порядке вещей для нью-йоркских васпов[8], но Трипп говорит, что она просто держит дистанцию. После нашей свадьбы, настаивает он, Джуд примет меня как родную дочь. Мне с трудом верится, что женщина, которая однажды спросила, придется ли ей планировать свадьбу по грин-карте, будет считать меня дочерью, поэтому каждый из нас остался при своем мнении. (Трипп говорит, что она пошутила. Она не шутила.)

– В восемь часов подойдет? – спрашивает она.

Слава богу, Трипп уехал по работе.

– Джуд, мы бы с радостью, но, видите ли, Трипп в Бостоне, так что…

– Я знаю, Шарлотта. – Черт. – Я уже говорила с Триппом. Я все равно хотела бы к вам зайти.

Думай, Чарли, думай.

– Дело в том, что я еще на работе, у нас тут проблема со спецвыпуском…

– Если ты выйдешь сейчас, то как раз успеешь, – говорит Джуд. – Увидимся в восемь, Шарлотта.

– Джуд… – начинаю я, но она уже бросила трубку. – Твою мать.

Сейчас мне меньше всего, меньше всего на свете хочется иметь дело с Джуд. Я уверена, ей что-то нужно от меня. Джуд – наш местный мафиози: она знает, что на меня легче давить, когда мы остаемся наедине. После нашей с Триппом помолвки она пригласила меня на обед, на котором заявила, что фамильные драгоценности в их поместье в Уэстчестере принадлежат «нам по крови», и я никогда в жизни не слышала ничего ужаснее. В последний раз, когда мне пришлось встретиться с Джуд один на один, она захотела удостовериться, что мы поженимся в семейной часовне в Нантакете, а не, цитирую, «на чьем-то там заднем дворе в Англии».

Едва я успеваю вернуться в наш таунхаус, принять душ, переодеться и снова повторить про себя слова сокрытие информации или типа того, как дверь открывается и входит Джуд. Потому что она, конечно же, не будет ждать, когда ее впустят как простого смертного.

– Шарлотта, – говорит она, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в щеку. Джуд около шести футов ростом и настолько худая, что похожа на загорелый, безупречно одетый скелет. – Пройдем в салон?

(Да, у нас не гостиная, а салон. Не обращайте внимания.)

– Не хотите ли чего-нибудь выпить? – спрашиваю я.

– Спасибо, с удовольствием. Красное, пожалуйста. Бордо, если есть.

– У нас только шардоне, – говорю я извиняющимся тоном. – Я могу сбегать…

– Нет, нет. – Как все богатые женщины, Джуд взмахивает руками, будто это предложение (которого явно от меня ожидали) повергает ее в ужас. Ничего, я как-нибудь переживу, вот что говорит этот скорбный жест. – Шардоне подойдет.

На кухне я бросаю кубик льда в ее шардоне – Джуд выросла в Джорджии, в Саванне, и, хотя она скорее умрет, чем выдаст свой южный акцент, она пьет белое вино со льдом – и попутно делаю большой глоток из своего бокала, слово сокрытие все еще крутится в моей голове. Слава богу, от вина становится легче.

– Давай присядем, – говорит Джуд, когда я возвращаюсь с ее бокалом.