Дженни Эрпенбек – Кайрос (страница 7)
Как, спрашивает Кристина, ты в первый же день с ним переспала?
Да, отвечает Катарина.
И насколько он старше, я забыла?
На тридцать четыре года, говорит Катарина.
Ты и правда спятила, говорит Кристина.
Неделю тому назад ее еще не существовало, по крайней мере, в том мире, где обитает он. Неделю тому назад в этом городе не было ничего, что могло бы оставить его одного. Но теперь она оставила его одного на целую неделю. Он должен работать, но единственное, о чем он сейчас может думать, – это она. И при этом он даже не знает, кто она такая. Уже вечером во вторник он пишет письмо и отправляет его до востребования на главпочтамт на улице Тухольского, так они договорились перед ее отъездом. Он пишет, что любит каждую ее ресницу, каждый ее шаг, каждый поворот ее головы, каждую ее улыбку. Может быть, «ресницу» – уже чересчур, может быть, это вычеркнуть? Он оставляет ее, но потом превращает точку после «улыбки» в запятую и печатает дальше: «но только не Твою душу, ее я еще не знаю». Обычно он пишет только строчными буквами, но в послании Катарине выбирает традиционную орфографию, чтобы не смущать. В среду у него совещание на радио, и на обратном пути он ненадолго выходит на вокзале Остбанхоф, он просто не в силах удержаться, и наносит визит платформе, с которой полтора дня тому назад ушел ее поезд на Будапешт. В четверг звонит его бывшая возлюбленная с Радио–1, он говорит, что на этой неделе у него нет времени. В пятницу с наступлением вечера он то и дело бросает взгляд на часы: ровно неделю тому назад, минута в минуту, они сели в автобус номер пятьдесят семь, вот сейчас, ровно неделю тому назад, они вышли из автобуса, вот сейчас прошли по туннелю, вот сейчас сидели в кафе, вот сейчас поехали на трамвае к нему домой. В кухне, куда она в тот день заглянула, он сейчас сидит за ужином со своей женой, Ингрид, и с сыном. Жена рассказывает о своей лаборатории, о спорах по поводу должности партийного секретаря, занимать которую никому не хочется, в том числе и ей. Теперь они перешли в гостиную и стали слушать музыку. Я схожу к друзьям, ладно? – говорит Людвиг. Хорошо-хорошо, откликается Ингрид, а Ханс кивает.
Агнес, подруга матери Катарины, говорит на странном, мягком немецком. Она освободила девушкам комнату своих уже взрослых дочерей и сказала: теперь вы – мои дочери. В комнате дочерей одна кровать стоит у правой стены, другая – у левой, и это вполне устраивает Кристину, которая не может забыть, что ее когда-то лучшая подруга недавно повела себя как шлюха. Вполне устраивает это и Катарину, которая вечером лежит в постели и читает книгу Ханса.
И хорошо он пишет?
Да, отвечает она подруге.
Но больше не говорит о нем ни слова.
Воспоминание Катарины о двух днях, проведенных с Хансом в Берлине, покрывает все, что она увидела и пережила в Будапеште, словно песок в старину – свежие чернильные записи. Шагая по площади Вёрёшмарти-тер, она думает: вот так же я, всего-то неделю тому назад, шагала по Александерплац и нежданно-негаданно набрела на собственное счастье. Глядя на Цепной мост через Дунай, она тотчас вспоминает, как на мосту Вайдендаммер взяла Ханса под руку. Он не вынул руку из кармана, однако у всех на виду они гуляли как влюбленная пара.
Мне надо готовиться к переводному экзамену по медицине, когда мы вернемся, а то каникулы уже почти кончились.
А у меня вообще нет каникул, говорит Катарина, только отпуск, шестнадцать дней в году.
Но раз твой новый друг все равно женат, то это не так уж и страшно.
Я подала документы на поездку в Кёльн, в августе бабушке исполняется семьдесят, говорит Катарина, не глядя подруге в лицо, усыпанное веснушками.
Правда? – спрашивает Кристина и на миг умолкает. У Кристины нет родственников на Западе, она никогда не получала посылок с «Нутеллой», стиральным порошком и колготками. Раньше девочки забавлялись, вычерпывая «Нутеллу» из Катарининых посылок ложкой прямо из банки, вместо того чтобы намазывать ее на хлеб во время завтрака.
Думаешь, тебе дадут разрешение?
Понятия не имею, говорит Катарина, это я узнаю, только когда вернусь в Берлин. Что такое Кёльнский собор по сравнению с церквями московского Кремля, слышит она голос Ханса.
Я и правда не могу поверить, что они отпустят на Запад девятнадцатилетнюю девицу, говорит Кристина.
Ну, посмотрим, говорит Катарина. Если мне разрешат съездить в Кёльн, то придется еще раз с ним расстаться, думает она.
Может быть, там все как здесь, говорит Катарина.
Может быть, соглашается Кристина.
В Венгрии каждому позволено открывать частное предприятие. Поэтому даже на задних дворах полным-полно лавочек, где продается одежда и аксессуары, которые дома, в Берлине, днем с огнем не сыскать. Например, широкие пояса. Рубашка бирюзового цвета. Платье с глубоким-преглубоким вырезом сзади. Если у тебя вот тут соскользнет лямка, останешься с голой грудью, говорит Кристина. Катарина покупает его, чтобы надеть на свидание с возлюбленным, но этого не говорит, а говорит только: Да ничего, что-нибудь придумаю. Могучий Дунай разделяет части города Буду и Пешт, но что, если Ханс за эту неделю передумает и решит с ней расстаться?
Агнес спрашивает вечером: где вы были, что посмотрели? И Кристина рассказывает. А Катарина тем временем ложится отдохнуть, она устала. Она уже забыла, как называются все эти улицы и площади, где она побывала с подругой.
Рано или поздно неделя заканчивается и в Будапеште.
Накануне отъезда домой Катарина покупает на большом крытом рынке овощи, каких никогда не видела ни в одном берлинском магазине, – padlizsánok, «падлижанок»; это баклажаны. Она приготовит их Хансу, как показала Агнес: нарежет кружочками, обваляет в сухарях и поджарит в масле. Вначале Катарина считала оставшиеся до встречи с ним дни, потом часы. А теперь, в поезде, время, которое ей предстояло выдержать без него, измерялось минутами.
Сначала Ханс считал дни, потом часы, а теперь, когда она, наверное, уже сидит в поезде, несущем ее обратно, в Берлин, он считает минуты. Однажды ему стало так плохо, что он не выдержал, поехал на Александерплац и заглянул в окно того кафе, где они побывали в первый день. За их столиком никого не было. Он решил, что именно так и должно было быть, но в то же время почему-то загрустил. Неужели он ожидал увидеть там самого себя вместе с ней, как если бы он одновременно сидел внутри и стоял на улице, словно разглядывая собственное изваяние в кабинете восковых фигур? Каждую четверть часа, которую он провел тогда вместе с ней, он вспоминает снова и снова, точно каждая из них – последняя. Что он будет делать, если она к нему не вернется? Как можно скорее уложит в постель другую, и снова превратит это воспоминание, которое с каждым днем, пока ее не было рядом с ним, все более завладевало его мыслями, в пустую, незначительную мелочь. Впрочем, как все сложится, он и сам не знает. Да и не хочет знать.
I/4
О том, что он ждал ее так же, как она его, она узнает уже вечером, сразу после возвращения из Будапешта, у окошка почтамта на улице Тухольского. «Я хочу взять тебя в руки, пишет он, когда ты снова будешь со мной. Ты ведь снова со мной?» Да, она снова с ним, а он снова с ней. Он просит ее позвонить ему на следующее утро, в десять часов, на это время, как он уже знает, приходится ее перерыв. А вот то, что ей для этого нужно будет просить разрешения у герра Штерца, он не знает. Герру Штерцу не понравилось, что недавно ее бывший друг Гернот, которому разрешили выехать из страны, позвонил ей на служебный номер из Вупперталя, чтобы рассказать, какая там канатная дорога. А еще герру Штерцу не нравится, что иногда она со своей подругой Сибиллой опаздывает, возвращаясь с обеда, потому что выпивает бокал джин-тоника в баре на первом этаже в Доме советской науки и культуры. А иногда и два. Герр Штерц, можно мне сегодня позвонить в десять часов? Это очень-очень важно. Ну, если очень важно, тогда звоните. Если герр Штерц на нее донесет, то к бабушке на Запад ее наверняка не выпустят. Можешь прийти ко мне домой в шесть часов вечера? Конечно. На этом телефонный разговор заканчивается. Большое спасибо, герр Штерц. Но имейте в виду, это исключение. Конечно-конечно, я понимаю, говорит она, наливает кипяток из кружки-кипятильника в чашку с пакетиком чая и на протяжении всего завтрака сидит, потягивая мятный чай и никуда не отлучаясь, на своем месте возле герра Штерца, который уже развернул бутерброды. Сахар? Да, спасибо.
Ей нравится вид на пустую приграничную полосу у Стены и стаи птиц, которые осенью учатся летать в небе над невозделанным полем. Вчера у ее мамы был день рождения, и она вместе со своим мужем Ральфом, как и каждый год, устроила праздник. Как и каждый год, Ральф приготовил суп-гуляш, а мама – берлинские котлетки с картофельным салатом. Из примерно пятнадцати гостей больше половины тоже знакомы или даже дружат с Хансом, это она знает с того первого разговора за кофе в кафе. Однако она никогда не сможет упомянуть его имя в этом кругу и никогда не сможет пригласить его на такую вечеринку как своего друга. Отныне они, если можно так выразиться, пребывают на нелегальном положении, в подполье. Но, с другой стороны, зато она теперь избранная, думает она и вспоминает песню пиратки Дженни из «Трехгрошовой оперы». Пластинку с Лоттой Ленья она заиграла чуть ли не до дыр, так часто подпевая ей таким высоким, тоненьким сопрано, что от Ленья ее почти уже нельзя было отличить: