Дженни Эрпенбек – Кайрос (страница 12)
Год его рождения в сумме с годом ее рождения дает как раз сто.
Потом, наверху, когда Ханс уходит на кухню за бокалами и вином, она замечает на синем ковре два белокурых волоса, оставшиеся от ее последнего визита, их Ханс, уничтожая в воскресенье следы ее визита, наверное, не заметил. Сейчас его жена с сыном уже на Балтийском море. Однако Катарина нагибается, подбирает волосы и бросает их, медленно опускающиеся в воздухе, в корзину для бумаг. Я что, единственная, кто здесь убирает? – слышит она голос мамы. Нет, мама, отвечает она, но мама уже захлопнула за собой дверь, и до Катарины доносится ее плач. Мама плачет, мама подолгу спит, когда приходит домой с работы, и по выходным тоже. Конечно, Катарина может достать из кухонного шкафа тарелку так, чтобы посуда не звенела, так, чтобы вообще не издавать ни звука, даже бесшумно прокрасться к себе в комнату с тарелкой и пачкой печенья. Только у себя в комнате она надрывает упаковку, и тут пищит Мориц, морская свинка, так как думает, что это ему принесли что-то вкусненькое. Отец был в Лейпциге, Мориц у себя в клетке, а Ральф появился на сцене только два года спустя. Эти два года мама чувствовала себя очень несчастной, и Катарина достигла немалых успехов в искусстве быть неслышимой, а лучше всего и невидимой. Возвращается Ханс, ставит бокалы на стол и разливает вино. Почти весь песок уже просочился в нижнюю колбу часов, думает он. Осталось еще всего несколько песчинок. Завтра утром она пойдет за визой, а когда вернется из Кёльна, он будет проводить семейный отпуск на Балтийском море, а в сентябре опять начнутся занятия в школе. Все воспоминания, которые он столь тщательно сохранил, послужат только высотомером, когда он рухнет в пропасть нормальности.
Встретимся завтра вечером еще раз на Алексе?
Ты хочешь сказать, под мостом?
Да.
Еще раз пройдем той же дорогой, что и три недели тому назад?
Да.
В то же самое время?
Да.
Давай, соглашается она.
На следующее утро она уже открывает входную дверь, как вдруг он останавливает ее: Подожди! И еще раз бросается к книжным полкам. Возвращается он с маленькой книжкой и, быстро перелистав, находит место, которое искал. Он кладет книгу на сундук в коридоре, одной рукой прижимает страницы, а другой осторожно вырывает нужную. Она бросает взгляд на вырванную страницу, но он говорит: Прочитаешь позже. Но едва она доходит до первой лестничной площадки, и он машет ей еще раз, а потом закрывает дверь, как ждать ей надоедает. Медленно спускаясь дальше по ступенькам, она держит лист в руках и читает.
Визу она получает в том же здании, где подавала заявление на поездку. Мимо этой виллы она часто проезжала на автобусе, когда ее отец еще жил на окраине Берлина. А вот там, на кладбище в Панкове III, покоится ее прабабушка. Но что в этом огромном старинном здании находится отделение полиции, она узнала всего два месяца назад. Оно высится в углу запущенного участка, от высоких деревьев вокруг него темно, у входа бдит на постаменте замшелая гипсовая красавица. Катарина ни разу не видела, чтобы кто-нибудь входил сюда или выходил отсюда. Но внутри потрескивают неоновые лампы в длинных коридорах, пахнет линолеумом, хлопают двери, как и в других учреждениях. Интересно, чтó за эти недели, с тех пор как Катарина подала заявление, они проверили и кто именно эти «они»? Ей дали разрешение, потому что ее дедушка сражался во время гражданской войны в Испании на стороне антифашистов? Или поскольку господин Штерц хотя и напускает на себя строгий вид, но кажется довольным, когда во время перерыва она пьет чай рядом с ним? Или потому, что всем известно, что она никогда не бросит маму? Или потому, что ее отец – профессор в Лейпциге? Или просто потому, что ее до сих пор считают ребенком? Полицейский за письменным столом листает ее маленькое синенькое удостоверение личности. Когда она фотографировалась на паспорт, то еще ходила в школу, и у нее были длинные волосы, расчесанные на прямой пробор. Полицейский перелистывает документ, в 1983 году она выезжала в Венгрию, потом в 1984-м и в 1985-м и, наконец, в этом году, две недели тому назад: государственный банк каждый раз ставил штамп, когда Катарина меняла марки на форинты. В конце концов полицейский подвигает ей по столу визу вместе с удостоверением личности. Маленький дополнительный листочек, по которому завтра утром, примерно в пять пятнадцать, ее пропустят через границу на обычно недостижимый Запад. Дверь, которая открывается раз в сто лет, думает она, и вспоминает давешнее явление призрака. Когда она выходит, на улице по-прежнему лето.
Она опускает десять пфеннигов в «кассу, основанную на доверии» и снимает с крючка одну из помятых леек, на которой красной краской выведено «Панков III», только потом осознает, что никогда не найдет без мамы на огромном кладбище могилу прабабушки, и вешает лейку обратно на крючок.
Без пяти шесть Катарина и Ханс, как и три недели тому назад, еще раз встречаются под мостом на Алексе. Сейчас не идет дождь, и каблук у Катарины не застревает между булыжниками, однако так же, как тогда, они идут по туннелю в Венгерский культурный центр, и он, как и тогда, только что закрылся, Катарина, обгоняя Ханса, подходит к двери, он, как тогда, отстает на два шага, она оборачивается к нему, шаг за шагом они тщательно и точно воссоздают хореографию своей совместной истории, словно хотят навеки выучить ее наизусть. В кафе им снова везет, столик, за которым они сидели в тот раз, оказывается свободен. Тогда, говорит Ханс, вон там, в глубине зала, сидели твои подружки, и ты им кивнула. А ты заказал водку, потому что корна не было. А я радовался, что нас скрывает перегородка и потому нас не сразу увидят вместе. А я пила кофе без сахара, потому что боялась, что иначе покажусь тебе совсем маленькой девочкой. А я смотрел на твои руки.
Так они повторяют друг другу и самим себе все, что испытали три недели тому назад, при первой встрече. Кое-что помнят оба, кое-что или он, или она забыли, кое-что он или она тогда не заметили, кое-что он или она тогда только подумали, но вслух не произнесли, и потому то, что было настоящим каких-нибудь три недели тому назад, этим вечером растет, пускает корни в глубину, меняется, но вместе с тем сохраняет свой облик, свои очертания, по которым они его и узнают.
Только одного Ханс в этот вечер ей не рассказывает, а именно как он, пока Катарина была в Будапеште, заглянул в окно кафе и увидел, что столик, за которым они снова сейчас сидят, пуст.
I/9
Заходил Филипп за своим свитером, говорит мама, когда Катарина возвращается домой, чтобы собраться в дорогу. Филипп? Только теперь Катарине вспоминается рассеянный друг, которого она ждала в пятницу, три недели тому назад, прежде чем вышла из дому и встретила Ханса. Весной она время от времени с ним виделась, ходила к нему в его комнату в новостройке, они спали друг с другом под Боба Дилана. Ты отдала ему свитер? Ну, конечно. Хорошо. По этому Филиппу она не тосковала ни секунды. Он по ней, вероятно, тоже не особо, иначе не пришел бы только сегодня. А еще ты должна позвонить отцу. Позвоню. А еще собиралась зайти Сибилла, передать тебе деньги, чтобы ты ей что-то там привезла из Кёльна. Само собой. Папа, я влюбилась. И в кого же? Он старше на десять лет. Тоже неплохо. Нет, ты не понял, на десять лет старше тебя. Ах вот как, произносит отец, и на мгновение на том конце провода воцаряется тишина. Что ж, поговорим об этом спокойно, без спешки, когда вернешься из Кёльна, ладно? Она точно знает, как сейчас выглядит отец, как он, с трубкой возле уха, кивает, глядя в пространство. Иногда лучше разговаривать по телефону, чем сидя друг против друга. Сибилла ведет себя сдержаннее, чем обычно, ведь у Катарины в последние дни не было времени с ней встречаться. Он тебя просто использует, наконец выпаливает она. Это она сказала и за их последним совместным джин-тоником в Русском доме, и после этого Катарина старалась в перерыв обедать с коллегами в столовой бывшего Рейхсминистерства авиации. Ну и что тебе привезти с Запада? Сибилла сидит у Катарины на кровати в блестящей мини-юбочке, которую склеила из черных пластиковых пакетов для мусора, и вместо ответа произносит: Ты с легкостью предаешь нашу дружбу только потому, что на горизонте появился мужчина. Да не предаю я нашу дружбу! Но ты не терпишь критики. Ты меня не критикуешь, ты считаешь меня дурочкой. Не дурочкой, а наивной. Ну, хоть на том спасибо. В темноте на улице шелестят под ветром каштаны, на кухне мама нарезает хлеб, Ральф моет салат, а девушки все спорят и спорят в комнате Катарины, пока мама не зовет: «Ужинать!» Четвертая тарелка уже стоит на столе, рядом с глубокой миской салата, ливерной колбасой, хлебом, редисом, маслом, сыром и чаем.
Когда он сегодня, снова инсценировав первую прогулку, заключил в рамку эти три недели, что-то изменилось. Бо-о-ом! Вас приветствует Первый канал Немецкого телевидения, в эфире Новости. Ханс сидит у себя на кожаном диване и смотрит, как сменяются на экране картинки из западной жизни, особо их не воспринимая.