Дженни Эрпенбек – Кайрос (страница 14)

И вот поезд трогается, медленно проплывает мимо задворок домов, фасады которых ей хорошо известны: отеля «Альбрехтсхоф», артистического клуба «Чайка», – далеко позади она даже замечает на миг в створе улицы дом, где живет, и окна собственной комнаты, где ее больше нет, наконец, снова вблизи, возникают старые стены клиники «Шарите», потом поезд поворачивает, и перед ней появляются сплошь дома, которых она никогда раньше не видела. А как выглядят дома на Западе? Балконы некоторых новостроек выкрашены в голубой, желтый или даже оранжевый цвет, но герань – совершенно такая же, как у ее мамы на кухонном подоконнике. И все же. Что же именно придает обыкновенной толстухе, развешивающей белье на балконе, особую ауру? А поезд тем временем снова останавливается. Вокзал Зоологический сад. Со своего места у окна она видит людей с чемоданами, старых и молодых путешественников, ищущих нужный вагон, видит киоск, где продается кока-кола, и наконец замечает, прямо перед окном своего купе, совсем вблизи, женщину с ребенком на руках, которая прощается с подругой или с сестрой. А Катарина, никем не узнанная, сидит у себя в купе, посреди западной реальности, женщина с ребенком на руках ничего не знает о том, что на нее устремлены глаза девушки, не являющейся частью этой западной реальности, и не подозревает о том странном состоянии, в котором пребывает Катарина, случайная пассажирка этого поезда, идущего в Кёльн. Катарина внимательно следит за этой сценой, словно только впиваясь взглядом, может различить нечто незримое, придающее этой матери из Западного Берлина ореол святости. Вот жительница Западного Берлина берет ручку своего малыша и машет своей подруге или сестре, садящейся в вагон, что-то говоря при этом. Катарина видит, как шевелятся губы западноберлинской Мадонны. Помаши тете ручкой, наверное, говорит она. И даже не догадывается о прикованном к ней взгляде молодой женщины с Востока, превращающем все, что кажется здесь нормальным, в некий спектакль. Ребенок под руководством матери машет ручкой, поезд трогается, и Катарина, проезжая мимо, замечает, как над этим миром, на который ей только в виде исключения дозволено бросить взгляд, вращается звезда компании «Мерседес».

Название острова в Красном море? – вспомнилась ей школьная шутка. Ответ: Западный Берлин. Город этот невелик, и, как только они отъезжают от Стены, поезд еще два часа снова следует по территории ГДР, само собой, без остановки. Разве немцы в пломбированном железнодорожном вагоне, вроде того закрытого поезда, в котором едет сейчас Катарина, не отправили Ленина из швейцарского изгнания в Россию, чтобы он разжег во враждебной стране революцию, которая с Божьей помощью принесла бы победу Германии и Австро-Венгрии в союзе с Болгарией и Турцией? «Из искры возгорелось пламя» – гласил один из заголовков стенгазеты, который Катарина, в бытность свою пионеркой, вырезала из красной бархатной бумаги. Следующие два часа она теперь глядит из окна на ту часть страны, которую хорошо знает, но которая сегодня, из окна этого поезда, кажется ей чужой. «Социализм = мир», читает она лозунг, растянутый в какой-то деревне поперек улицы над головами прохожих. «Трабанты» стоят у шлагбаумов, старые крестьянки в рабочих халатах без рукавов пропалывают в утренней прохладе свои овощные грядки, на полях полным ходом идет жатва. А потом поезд еще раз останавливается, они проходят последний контроль и пересекают Эльбу.

По ту сторону границы все более ухоженное. Поля аккуратно отделены друг от друга и засеяны до последнего клочка. А еще они меньше. Дома свежепокрашенные или выстроенные из красных кирпичей. В сущности, все, что она здесь видит, уже знакомо ей по рекламе или детективам, которые дома каждый вечер показывают по телевизору. Белье, висящее кое-где на веревках, выстирано «Ариэлем», машины называются «мерседес», «пежо», «фольксваген» или «опель», а краска, которой выкрашены дома, куплена в строительном супермаркете, но и здесь есть старые крестьянки, в рабочих халатах без рукавов выпалывающие сорняки. В конце концов Катарина привыкает к пролетающим за окном видам западного мира и достает дневник. Первую запись она начинает словами: «Я и не знала, что могу так любить».

Ужасная дыра, произносит в памяти Катарины голос Ханса, когда она поднимает глаза на Кёльнский собор, стоящий прямо у вокзала. «Но вот он! В ярком сиянье луны/ Неимоверной махиной,/ Так дьявольски черен, торчит в небеса/ Собор над водной равниной»[26]. Дьявольски черным предстает колосс и в лучах солнца тоже. И вот на нее уже прыгает Зента, огромная собака ее кёльнских родственников, виляет хвостом, бросается ей на грудь, хватит, Зента, слышит она их возгласы, еще до того, как к ней по платформе подходит стайка, состоящая из дяди, тети, бабушки и кузины. Нет, надо же, Катринхен в Кёльне! – говорит бабушка, Катарину обнимают и целуют, сегодня мы специально закрыли магазин пораньше, чтобы тебя встретить! Зента снует то туда, то сюда между ног собравшихся, громко повизгивает от радости, Зента знает ее. Вот только на последнюю Пасху кёльнское семейство навещало их в Берлине, раз-другой в год оно приезжает на несколько дней, отпуск подольше оно себе позволить не может, это слишком дорого, ну, сама посуди, Эрика, двадцать марок в день на человека, ясно же, жалко такие деньги платить. Только Катрин, ее кузина, как несовершеннолетняя при въезде в ГДР была освобождена от принудительного обмена денег и частенько проводила целые недели каникул на востоке с Катариной, каталась вместе с ней на роликовых коньках в тупике Лейпцигерштрассе, пряталась вместе с ней в вигваме на социалистической детской площадке, чтобы выкурить первые в жизни сигареты, ездила вместе с ней на дачу Ральфа на окраине Берлина, и в палаточном кинотеатре, устраивавшемся там каждое лето, позволила поцеловать себя деревенскому мальчишке, который ей нравился. «Мы шли и шли, наконец глазам/ Открылись гигантские формы:/ Зияла раскрытая настежь дверь —/ И так проникли в собор мы»[27]. Ты что, девочка моя, ты хочешь посмотреть собор, прямо сейчас, с чемоданом в руке? Об этом и речи быть не может! На протяжении многих лет Катрин и Катарина переписывались между этими визитами, так же регулярно, как их матери, родные сестры. Дома уже стол накрыт, будем пить кофе! Бабушка тоже с давних пор пишет письма: пока еще жила в Восточном Берлине, – дочери Анни, отделенной от нее Стеной, а теперь, на пенсии, когда переселилась к Анни и ее мужу на Запад, – матери Катарины Эрике на Восток. «Мне пришлось на два часа отвлечься от написания письма, чтобы как следует полить цветы, ведь у нас тут уже четыре дня стоит чудесная погода без дождя, прямо хоть купайся». Вот уже двадцать пять лет обмениваются письмами два, а потом и три поколения, словно такая переписка – нескончаемый разговор. В него Катрин и Катарина включились с детства и делятся подробностями тщательно описываемого быта, как делили одежду, когда то одна, то другая опережала в росте кузину. «Кстати, у нас сегодня фрикадельки с картофелем. Мама сердится из-за того, что одна фрикаделька не влезает на сковородку».

Начался этот заочный разговор вскоре после возведения Стены. Случилось так, что тетя Анни вечером 12 августа 1961 года поехала к своему жениху Манфреду в Западный Берлин и там переночевала. Не принимая решения самостоятельно, на следующее утро она навсегда перебралась на Запад. В сентябре они смогли пожениться, однако родина навеки осталась за Стеной, родина имела вкус голубцов, кёнигсбергских тефтелек и торта с масляным кремом, отныне мамины рецепты приходили по почте: «Добавить мелко нарубленную петрушку, не доводить до кипения, снять кастрюлю с огня, а не то петрушка станет серая. Это все. Приятного аппетита!»

Идем, нам на эскалатор.

Катрин и Катарина никогда не задумывались о том, почему они, хотя и живут так далеко друг от друга, крепко сдружились, подобно тому, как их мамы, Анни и Эрика, зачатые во время отпусков с фронта, никогда не спрашивали, что делал на войне их отец. То, что забыло одно поколение, следующее воспринимало как табу, и то, чего не хватало старшим, осуществляли, сами не зная почему, молодые с пятнадцатилетним опозданием. Они сами распоряжаются собственной жизнью, думают Катрин и Катарина, и с двенадцати лет настаивают на том, чтобы самим вскрывать письма, которыми обмениваются друг с другом, не доверяя ни мамам, ни папам, они делятся первыми тайнами, они ни на секунду не задумываются о том, какой хаос на самом деле царит в их желаниях, склонностях и антипатиях, о том, что в них обитают живые и мертвые и водят их пером: перьевой ручкой марки «Пеликан» из западной посылки или чешской авторучкой с четырьмя стержнями разных цветов.

Ты уже решила, что хочешь посмотреть? За покупками непременно иди на Шильдергассе. В Римско-германский музей? Посмотреть мозаику Диониса? Но Катарина не отвечает, она вдруг застыла, вся маленькая стайка тоже замирает, в чем дело? – спрашивает тетя. У лестницы, ведущей вниз, в метро, сидит на полу небритый старик, в двух метрах от него девушка, немногим старше Катарины, но страшно исхудавшая, болезненного вида, рядом с ней двое плохо одетых молодых людей. Все они сидят на голом полу. Старик поставил перед собой табличку, на которой написал кривыми буквами: «Подайте на еду». Один из молодых людей задремал, другой вместе с девушкой ждет перед тарелкой, на которой лежит мелочь. Разумеется, Катарина знает, что на Западе существуют нищие, но одно дело знать, и совсем другое – видеть собственными глазами. «Истина всегда конкретна», разве не Ленин это сказал? Ханс недавно напечатал для нее эту фразу красным цветом – и подарил ей этот лозунг на их двухнедельный юбилей. Это они от бедности, говорит бабушка. Да какое там, прерывает ее Манфред, просто лентяи, не хотят работать, добавляет он так громко, что те, о ком он говорит, не могут его не расслышать: шли бы работать, вместо того чтобы пить или принимать наркотики. Манфред говорит об этих нищих как о мертвых, как о неживых фигурах, чучелах. Неужели кто-то, у кого есть выбор, и вправду предпочтет сидеть на полу и нищенствовать, вместо того чтобы пойти работать? Катарина невольно достала кошелек, но там только социалистические, ничего не стоящие здесь деньги, нищим они ни к чему. Идем, не задерживайся, говорит тетя, тянет ее за рукав и сводит по ступенькам, пока нищие не исчезают из поля ее зрения. Внизу на платформе Катарина спрашивает: а что они делают зимой, в мороз? Все просто, отвечает Манфред, зимой они лежат на решетках отопления.