Дженни Чжан – Четыре сокровища неба (страница 43)

– Ты говорила, что убьешь любого, кто снова причинит мне боль, – говорю я Линь Дайюй позже в постели.

Это не обвинение, а напоминание. По крайней мере, так я говорю себе. Она ничего не отвечает. Она знает, что то, о чем я ее прошу, нереально. Что бы я ни говорила, она знает, что у меня нет сил желать Нельсону зла.

Уильям пишет мне дважды, но ни в одном письме нет той информации, которой я жду. Вместо этого он рассказывает мне об успехах Китайских шести компаний, о том, как мы будем помогать им его деньгами и моим боевым духом. Его слова.

План: сначала я встречусь с ним в Бойсе. Там мы вдвоем сядем на поезд в Сан-Франциско. По прибытии мы встретимся с одним из организаторов «Шести компаний», другом Уильяма, который ждет нас.

Мой план: в какой-то момент, когда придет время, я раскрою свою истинную личность лидерам «Шести компаний». Они поймут, что делать.

– Можно ли им доверять? – спрашиваю я Уильяма в письме.

– Это должно быть наименьшей из твоих забот, – пишет он в ответ. Линии его иероглифов смелые, а рука тяжелая, как будто это единственный способ увидеть и понять каждый иероглиф. – Это старейшая и самая мощная китайская организация в Америке. Если ты не можешь доверять им, кому тогда вообще можно доверять?

Я вспоминаю корзину с углем, грязную комнату, в которой держали всех девушек с корабля, крики в борделе по ночам. И потом вижу «Шесть компаний», и почему-то у всех у них лица, как у моего отца. Они добрые, доброжелательные, даже героические. В конце концов, в этом мире должно быть что-то хорошее, в это хочется верить.

Должно быть что-то. Это надежда.

Небольшое место в моем сердце отдано печали из-за того, что мы расстанемся с Намом и Ламом, но все же я ее чувствую. Они одни из немногих мужчин, кого я встретила в Америке, у которых не было злых намерений, которые просто приняли меня и позволили жить с ними без осуждения. Когда я смотрю, как Нам умасливает клиентов, или Лам, хмурясь, надевает очки, я думаю о крови, которая течет по их жилам. Это та же самая кровь, которая течет во мне, кровь, нагретая под той же стороной солнца. Мы родом из одной земли, говорим на языках, которые соприкасаются друг с другом. Думаю, я могла бы полюбить их за все это. Тем не менее я держу свой отъезд в секрете. Как и в случае с Нельсоном, правда сделает мой отъезд сложнее.

– Не надо, – предупреждает меня Линь Дайюй, – даже не думай об этом.

Но я думаю. Я думаю о банке из-под варенья на дне мусорного бака, о том, как ее стекло может разбиться от всего, что оно сдерживает. Однажды, в минуту слабости и детской печали, я ищу банку, роясь в гнилых фруктах и влажном волокне старых газет, зная, что ее давно нет.

– Это к лучшему, – говорит мне Линь Дайюй. – Теперь ты сможешь по-настоящему исцелиться.

16

В итоге решение принимаю не я. В последние выходные августа Нельсон приходит ко мне первым. Прошли недели с тех пор, как я его видела. Я перекрашиваю название магазина жирными буквами, летняя жара поджарила краску до хрустящей корочки.

– Привет, – говорит он. – Почему ты избегаешь меня?

– Я не избегаю. Просто был занят.

– В магазине? – спрашивает он. – Больше протестов не было?

– Даже если и были, тебе было бы не все равно?

Пауза, резкий вдох удивления.

– Что это значит? Ты на меня сердишься?

– Нет. Почему ты скрывал это от меня?

– Скрывал что?

– Сам знаешь что.

Кисть обмякла в моей руке, желтая краска растекается по грязи.

– Ах, – говорит он. – Так это был ты.

Я ничего не говорю.

– Кэролайн клялась, что в тот день что-то слышала, – продолжает он. – «Там что-то есть на деревьях», – говорила она мне. Я ей не поверил. Теперь я знаю, что это был ты. Верно, Джейкоб? Это ты был в деревьях в тот день?

Я чувствую себя смущенной, как будто пропустила что-то, что все остальные уже узнали. Я киваю, желая, чтобы он отвел взгляд.

– Ты расстроен, что я скрывал это от тебя. – Тон у него мягкий, даже покладистый. – Ты был прав. Мы друзья, а друзья так не делают. Ты примешь мои извинения? Я расскажу тебе все, если ты захочешь это услышать.

Он не сердится и не обвиняет меня в подглядывании. Я впервые поворачиваюсь к нему лицом. От его взгляда моя кожа стягивается, обнажая все то, что под ней.

– Давай, – говорит он, протягивая руку. Я принимаю ее.

Девушку зовут Кэролайн, она старшая сестра одного из учеников Нельсона. Она сидела с ними на каждом уроке, наблюдая, как Нельсон учил его сонатам Баха и аранжировкам Вивальди. Он не придавал этому большого значения – возможно, она просто была заинтересована в прогрессе своего брата. И вот однажды, когда мальчик не видел, Кэролайн сунула записку в футляр для скрипки Нельсона.

– Как мило, – говорит Линь Дайюй, давясь от отвращения.

Нельсон рассказывает мне о ней, вернувшись в гостиницу «Твинфлауэр», в уединении своей комнаты. Светлая – так он называет ее. Добрая душа. Кэролайн всю жизнь прожила в Пирсе и мечтает стать учительницей в школе. Она очень хорошо ладит с детьми.

– Ее семья знает? – спрашиваю я. Нельсон не отвечает. – Ты думаешь жениться на ней?

– Я ничего не думаю, – говорит он. – И менее всего жениться, пока это еще незаконно для нас. Нет, я думаю, что постараюсь быть счастливым так долго, как смогу.

Я представляю, как Нельсон учит ее младшего брата у них дома, а Кэролайн следит за ними. Таинственные взгляды и застывшие улыбки, которыми он обменивался с ней, зная, что позже, когда они останутся одни в комнате Нельсона или на поляне, то сойдутся в едином тепле, отделенном от внешнего мира. Руки Нельсона на ее прекрасной шее, мягкое мерцание превратилось в песню.

Какая идеальная сцена, думаю я. Я не могу скрыть ни гримасу на лице, ни глубокую жажду, сосущую в животе. «Не корчи рожи, – говорила мне мама. – Твое лицо застынет, и тогда у тебя будет это уродливое лицо на всю оставшуюся жизнь».

Нельсон ничего не замечает. Нельсон может только улыбаться. Это другая улыбка, я не видела, чтобы он раньше так улыбался Наму, Ламу или даже мне. Легкая, непринужденная, та, с которой он заснул прошлой ночью. Как будто лицо Нельсона тоже застыло – только оно стало блаженным.

– Что произойдет, если вас поймают? – спрашиваю я. Я помню историю, которую Лам прочел в газете, о китайце, которого бросили в тюрьму на пятьдесят дней за то, что он обнял белую женщину на улице.

– Никто не знает, – говорит Нельсон. – Кроме тебя.

Я думаю о борделе госпожи Ли. Никто из белых мужчин, которые входили и бросались там на женщин, на китайских девочек, ведущих себя как женщины, никогда не попадали в тюрьму. Они приходили и уходили открыто. Кем бы они ни были, они всегда гордились тем, что они именно такие.

– Ты считаешь меня глупцом? – спрашивает Нельсон, наблюдая за мной.

Я говорю ему «нет». Я говорю ему, что он просто влюблен.

– А ты когда-нибудь был влюблен, Джейкоб? – Я думаю обо всех людях в моей жизни, которые могут подпадать под это слово, говорю ему «да» и на этом останавливаюсь.

В дверях Нельсон кладет руку мне на плечо, и на этот раз ее тяжесть почти безжалостна. Нам и Лам спрашивают меня, как поживает Нельсон, почему он не заходил к ним, закончила ли я подписывать мешки с мукой, которые стоят в задней комнате. Возвращаться к жизни, в которой я не знала этого, кажется странным, как будто она больше не должна принадлежать мне.

– Поможешь мне сохранить этот секрет, Джейкоб?

Он так мне доверяет. Я смотрю на него и говорю «да», думая, что сделаю все, чтобы он всегда знал только чувство счастья.

17

Когда наступает сентябрь, воздух заметно меняется – ночи становятся пурпурными, с новым видом холода, который обещает суровую осень и мстительную зиму. Ранним утром, когда я прижимаю руку к стеклянной витрине магазина, то чувствую, как она пульсирует прохладой, идущей от руки вверх по шее. Через пять дней я уеду в Бойсе, чтобы встретиться с Уильямом. Дом так близко, что я могу проскользнуть внутрь и надеть его на себя, как одежду.

Но в огромной стране на востоке, увенчанной горами и окруженной бесконечным ветром, происходит ужасное.

Нельсон приносит нам новость об этом. О резне, как он это называет.

Я обедаю с Намом и Ламом, когда он врывается, и это слово больше похоже на разбитую тарелку, чем на любое слово английского языка, которое я слышала раньше.

Нам и Лам в замешательстве. Они не знают, что означает это слово. Я тоже не уверена.

– Смотрите-ка, кто наконец-то пришел навестить старых Нама и Лама, – говорит Нам, изображая возмущение. Лам поднимается, чтобы принести еще один стул. Но я смотрю на лицо Нельсона, оно белое. Он использует это слово не просто так. Он говорит нам то, что изменит все.

Лам возвращается со стулом и ставит его у стола. Обед состоит из вяленой рыбы и приготовленного на пару риса, рыбные позвоночники теперь обглоданы дочиста и сложены в наши миски. Нельсон подходит к стулу, но не садится. Он смотрит сквозь нас. Нам хлопает в ладоши перед лицом Нельсона.

– Ау! Ты заболел? Хочешь чаю? Джейкоб, принеси имбирный чай.

– Произошла резня, – говорит Нельсон, прежде чем я успеваю пошевелиться. – Двадцать восемь человек погибли, еще пятнадцать ранены. Все китайцы.

На этот раз мы все слушаем. Свет в комнате становится болезненно-серым. Рыбьи кости распадаются на глазах, комфорт еды забыт, теперь это лишь напоминание о костях и смерти. Первым нарушает молчание Нам.