Дженни Чжан – Четыре сокровища неба (страница 39)

Возвращается старая паника – та, когда я оказывалась близка к тому, чтобы быть раскрытой. Я открываю рот, чтобы дать ответ, любое оправдание, но Нельсон заговаривает прежде, чем успеваю я.

– Возможно, мы слишком многого ожидаем, – мягко говорит он. – Мы забываем, что путешествие Джейкоба в Америку было не самым легким. Возможно, ты не знал, потому что тебе не позволяли знать.

Я ничего не говорю, надеясь, что это сделает его слова правдой.

– Почти десять лет назад, – объясняет Нельсон, – был принят закон под названием «Закон Пейджа», который запретил въезд китайским женщинам.

– И теперь, – вмешивается Уильям, – с этим новым актом об исключении, это всего лишь последний штрих в их грандиозной картине того, как должна выглядеть Америка. Отвратительно!

– Понятно, – говорю я. Я постоянно обдумывала, почему меня выбрали в тот день на рыбном рынке. Почему меня сделали такой тощей, такой грязной, остригли мне волосы, запихнули в уголь. Почему мне пришлось быть сиротой Фэном, а не Дайюй. Джаспер выбрал меня, потому что я была девочкой, похожей на мальчика. Мое угрюмое лицо и усталые глаза, когда-то защищавшие меня, оказались самой большой моей слабостью. Было легко выдать меня за мальчика, еще проще – за корзину с углем. Когда Джаспер увидел меня в тот день на рыбном рынке, он увидел человека, которого можно переписать набело. Теперь говорит Нельсон. Я переношусь из комнаты в Чжифу и пытаюсь сложить его слова вместе:

– С тех пор дела у китайцев здесь плохи. Но хочу сказать, что раньше тоже было плохо. Но закон дал людям повод открыто выражать свою ненависть.

– Но я не понимаю, – говорю я. – Что мы им сделали? Почему они ненавидят нас?

Уильям смеется.

– Почему?

Глаза сидящего за соседним столиком метнулись к нам, полные отвращения. Уильям смотрит на него в ответ, его губы искривлены.

– Они ненавидят нас, потому что думают, что мы для них угроза. Думают, что мы отнимем у них работу. Они боятся, что мы соблазним их женщин. Они ненавидят нас, потому что верят, даже если не признают этого, что мы лучше их. И это не только здесь – это происходит повсюду.

– Мой отец был шахтером, – тихо напоминает нам Нельсон. – Ему досталось больше всего, потому что они боялись, что китайцы украдут рабочие места на приисках.

– На Западе особенно плохо, – соглашается Уильям. – Здесь нас называют язычниками, китаезами, косоглазыми поднебесниками. Знаешь, что означают эти слова, Джейкоб? Знаешь, что одних наших глаз достаточно, чтобы они нас ненавидели?

Твои глаза, говорила мне мама, такие же, как у меня в детстве.

Уильям теперь в ярости, подкрепляемый едой и выпивкой.

– Белые называют себя высшей расой. Раньше они хотя бы скрывали свою ненависть. Они жгли, грабили и убивали, но не всегда открыто об этом говорили. Теперь, когда акт об исключении принят, они верят, что это их Богом данное право – изгнать нас.

– Несомненно, – успокаивает Нельсон, – это не было задумано теми, кто писал законы.

Уильям снова смеется, хотя теперь это больше похоже на лай.

– Я больше всех виню людей, которые написали эти законы, друг мой! Может быть, не они поджигают китайские кварталы, но они оправдывают это насилие своими законами. Молчаливое соглашательство, я бы назвал это так. Что мы должны думать? Что они хотят нас защитить?

– Они не хотят насилия, – твердо говорит Нельсон. – Возможно, они не представляли…

– Ты всегда предполагаешь в людях что-то хорошее, – говорит Уильям. Я слышу жалость в его голосе. – Всегда таким был. Иногда я задаюсь вопросом, не сделало ли обучение этих твоих белых студентов и визиты в их белые дома тебя мягче, чем я помню. Принят закон о запрете китайцев. Нашим женщинам запрещено легально переезжать, чтобы на сотню мужчин приходилась только одна женщина. Вы знали, что в Калифорнии китайцам не разрешают давать показания на наших собственных процессах? На тех судах, где мы были жертвами мародерства, наши дома были сожжены, наши косы отрезаны! Каждым законопроектом они говорят, что у нас нет прав, что мы не заслуживаем ни безопасности, ни любви, ни комфорта. Мы не заслуживаем жизни. Они уже сделали это с неграми и индейцами. Они говорят, что никто из нас не заслуживает человеческого отношения.

Нельсон молчит. Мы давно перестали есть, наша некогда великолепная еда теперь остыла. Я думаю, что гнев Уильяма меня смущает. Он говорит так, будто это конец света, но когда я смотрю, как он дышит, словно разъяренный бык, я чувствую, что все это напрасно.

– Но, как говорится, – повторяет Уильям, – каждое действие имеет равное противодействие. И позвольте мне открыть вам двоим маленький секрет. Я думал об идеально равной и противоположной реакции.

На другом конце комнаты златовласый мальчик бьет рукой по тарелке с горошком. В том, как его рука скользит в воздухе, сквозит порочная уверенность. Мать пытается удержать его, пока отец убирает беспорядок. Лицо мальчика меняется из-за того, что его прервали, затем краснеет. Проходит не так много времени, как он начинает плакать и биться в своем кресле.

– У меня есть друзья в Сан-Франциско, – говорит Уильям, в основном обращаясь к Нельсону. – Мне рассказали об организации там под названием «Шесть китайских компаний» [8]. Они существуют уже несколько десятилетий, но лишь недавно объединились в одно целое. В Сан-Франциско сейчас особенно плохо, вы знали об этом? Шесть компаний делают все возможное, чтобы противостоять насилию в отношении наших людей. Они делают хорошее дело, даже возвращают из публичных домов девушек, похищенных тунами, обратно домой, в Китай. Иногда они даже возвращают трупы.

Линь Дайюй схватила меня за руку, но в этом не было необходимости. Я очень внимательно слушаю. Уильям замечает эту перемену.

– Они сильные, – теперь он обращается к нам обоим. – Но им нужно больше денег и людей. Им нужны ресурсы. Вот что я тебе говорю, Нельсон. Я еду в Сан-Франциско, чтобы присоединиться к ним, присоединиться к борьбе. И я хочу, чтобы ты поехал со мной.

Нельсон мгновение медлит. Он говорит, что поддерживает Уильяма в этом путешествии, но еще не совсем готов расстаться с Пирсом. У него тут несколько важных дел, которыми он должен заняться. Уильям спрашивает, что, черт возьми, может быть важнее этого. Мне тоже интересно.

– Это мое дело, – говорит Нельсон беззлобно. Он закончил с этим разговором. Уильям качает головой. Он разочарован, но не удивлен. Это не первый раз, когда Нельсон говорит ему «нет». Он поворачивается ко мне.

– Как насчет тебя, Джейкоб? – говорит он. – Мы можем уехать в сентябре.

Нельсон кладет руку мне на плечо. В его руке мое тело кажется его частью, и я хочу, чтобы таким оно и оставалось, чтобы мы двое медленно слились друг с другом. Он прикасается ко мне ради предупреждения, я знаю, но замечаю только, какая теплая у него ладонь, как его пальцы касаются моей плоти.

– Оставь его в покое, Уильям, – говорит он. – У Джейкоба и без того достаточно забот, чтобы ты увозил его в Сан-Франциско. Лучшее, что ты можешь сделать для нас обоих – это узнать, что случилось с той парой. Как он и просил.

Нельсон встает, его рука отрывается от моего плеча. Без него моему телу холодно, как будто ему не хватает чего-то жизненно важного.

– Я в туалет. Оставь Джейкоба в покое.

Мы наблюдаем, как он уходит, его уверенная походка легко несет его через группу столов.

– Нельсон прекрасен, – вздыхает Уильям. – Но он может разочаровывать.

– Я хочу отправиться с вами, – говорю я.

– Ах, – говорит он, улыбаясь. – Действительно, вот сюрприз.

Выражение его лица самодовольное, как будто он каким-то образом одержал победу над Нельсоном. Я игнорирую это, сосредоточившись на медленном счастье, растекающемся в груди. Я так долго думала, как мне найти дорогу домой. Идеи были – накопить достаточно денег, отправиться на Территорию Вашингтон, пробраться на корабль – но если подумать о них всерьез, это было почти невозможно. Одно только путешествие могло меня убить. С предложением Уильяма план, когда-то столь надуманный, становится осуществимым. Я поеду с ним – комфортно, судя по качеству его одежды. Он защитит нас обоих своими деньгами. И когда я доберусь до Сан-Франциско, когда я наконец встречу великие «Шесть компаний», я расскажу им свою историю. Они помогут мне вернуться домой. Они помогут мне найти бабушку. Это все, что я когда-либо хотела, ответ настолько простой и легкий, что я едва могу поверить, что это правда.

– Давай, – умоляет Линь Дайюй. – Ухватись за этот шанс и отвези нас домой.

– Уезжаем в сентябре? – спрашиваю я.

– Двенадцатого, – говорит Уильям. – Приезжай, встретимся здесь. Затем направимся на запад.

Я протягиваю руку. Он встряхивает ее, самодовольство возвращается на его лицо.

– Не собираешься сказать Нельсону?

– Не хотел бы, – говорю я. – Это облегчает отъезд. Ты же понимаешь.

– Я знаю, – говорит Уильям. – В тебе есть гораздо больше, чем думаешь, Джейкоб Ли.

Не знаю, что он имеет в виду, но ничего не говорю. Он верит, что я буду служить своему народу, что у меня такое же отношение к справедливости, как и у него. Я позволю ему продолжать верить в это. Даже по этому короткому времени, проведенному вместе, я могу сказать, что он считает себя праведником, преисполненным какой-то великой мудрости. Он может любить Нельсона, но также считает себя выше него. Выше всех нас.