Дженни Чжан – Четыре сокровища неба (страница 38)

Мы встречаемся в ресторане в центре Бойсе под названием «Лиственница». Сперва входит Уильям, потом Нельсон, потом я, а Линь Дайюй плетется позади всех нас, ее ноги едва касаются половиц. Внутри затхло, пахнет пробкой, а окна закрыты, погружая ресторан в вынужденную темноту. Я замечаю белки глаз посетителей ресторана, они белее их лиц, когда следуют за нами по залу. Но Уильям, наш лидер, похоже, этого не замечает. Его голова поднята, плечи расправлены и словно скреплены невидимой булавкой. Он идет гордо, уверенно, как бы вынуждая тех, кто на нас глазеет, остановить его.

Я засовываю руки в карманы, чтобы они не дрожали. Бойсе слишком полон воспоминаний о том, что произошло в последний раз, когда я была здесь. Постоялый двор при китайском храме. Длинная тень Сэмюэла у стены. Нельсон оборачивается, чтобы убедиться, что я все еще следую за ним, и я напоминаю себе выпрямиться. Позади меня Линь Дайюй проводит рукой вверх и вниз по моей спине.

Мы сидим за столиком в дальнем углу. Я впервые в ресторане как клиент, и новизна от нахождения у всех на виду заставляет меня ощущать неловкость. Но Уильям и Нельсон, у которых нет причин прятаться, сидят свободно, чувствуя себя комфортно. Я копирую Уильяма и откидываюсь на стул. Я рада, что наши спины прижаты к стене.

Один за другим глаза посетителей тускнеют и мерцают, возвращаясь к своим столам. Мне вспоминаются голодные лисы возле школы каллиграфии, глаза которых смотрели на все, кроме нас. Они думали, что если мы не увидим, как они смотрят, то мы не узнаем, что они там. Но мы всегда их видели. Мы видели и знали, что они играют с нами в игру, эти голодные лисы, которые притворялись, что разглядывают стены. В действительности они ждали момента, когда ослабнет наше внимание, когда мы по-настоящему отведем взгляды и они смогут все забрать.

Уильям и Нельсон давно не виделись, но все равно разговаривают без стеснения. Глядя на них, я думаю о девушках в борделе. Когда-то они были самыми близкими моими подругами. Интересно, что бы они сказали, если бы сейчас увидели меня: мужчину-коротышку с короткими волосами. Я задумываюсь, наедаются ли они, здоровы ли их тела, выберутся ли они из публичного дома. Я знаю, что они никогда не смогут уйти по своей воле, но приятно представить это на мгновение.

Уильям спрашивает Нельсона о Пирсе – об этом унылом старом городишке – о его учениках – об этих неблагодарных щенках – о том, когда Нельсон, наконец, сделает то, что когда-то обещал, и отправится в кругосветное путешествие со своим другом – я все еще жду, Эн, я все еще жду! Когда Уильям говорит, все его тело двигается. Когда он смеется, то раздувается, а затем наваливается на все, что находится поблизости: Нельсона, край стола, спинку стула. Нельсону не раз приходилось тянуться, чтобы удержать стаканы с водой, дрожащие от его смеха.

– Итак, – наконец говорит Уильям, поворачиваясь ко мне. – Знаменитый Джейкоб Ли. Нельсон много рассказывал о тебе.

– Это правда? – спрашиваю я, делая свой голос грубее, чем обычно. Уильям выглядит так, будто он ровесник Нельсона, а значит, вполне может быть и моим ровесником. Находясь рядом с мужчинами моего возраста, я чувствую себя еще более уязвимой, как будто благодаря простому знанию себя они понимают, что я не такая, как они.

– Я рассказал Уильяму то, что ты рассказал мне, – мягко говорит Нельсон. – О паре, которую ты ищешь.

Пара. Мои родители. Ложь, так неразрывно связанная с моей реальной жизнью, была передана совершенно незнакомому человеку. «Надеюсь, оно того стоит», – бормочет Линь Дайюй. Уильям наклоняется к центру стола.

– У меня очень хорошие связи в Китае, – говорит он нам обоим, но главное, мне: той, кому это нужно услышать. – Я могу помочь тебе найти практически любого, кого ты ищешь.

Я сжимаю губы, думая о том, что сказала бы моя бабушка. С самого начала она учила меня держать рот на замке, никогда не говорить правду о том, кто я такая. Она хотела бы, чтобы я молчала и сейчас. Но после первого разговора с Нельсоном я не могла не думать: разве самое худшее уже со мной не случилось? Даже когда я защищала свою личность и прикрывалась другими личностями, меня все равно похищали, переправляли через океан, продавали в публичный дом, меня предал человек, которого, как мне казалось, я могла назвать другом.

И еще. И еще я хочу знать, где мои родители. Кое-что можно объяснить расплывчато, факты могут быть настолько близки к истине, что способны стать истиной. Практика порождает истину. Теперь осталось только рассказать историю.

– Мои родители умерли, когда я родился, – говорю я столу, легко выпаливая хорошо отрепетированные слова. Я чувствую, как Нельсон склоняется ко мне, потому что до сих пор никогда не слышал полной истории моей жизни. Даже Линь Дайюй замерла, ее глаза сужены и заинтригованы.

В глубине души я вижу правду, мою настоящую прошлую жизнь и нож, скользящий под ней – легкое движение, подвластное только самыми искусным рукам – чтобы удалить ее. То, что осталось, похоже на мое прошлое, но оно расплывчато.

– Я был сиротой у себя в деревне, – продолжаю я, – но выжил благодаря доброте людей, которые там жили. Одной паре. Они заботились обо мне, следили за тем, чтобы у меня было достаточно еды, даже когда не хватало им самим. Их звали Лу Ицзянь и Лю Юньсян.

Я так давно не произносила их имен. На самом деле мне кажется, что я никогда не произносила их вслух. Никогда не было причин называть их как-то иначе, чем деде и няннян – дядюшка и тетушка.

– Эта пара, – продолжаю я, – относилась ко мне, как к родному. Несмотря на то, что происходило в их жизни, они заставили меня почувствовать себя их настоящим сыном.

Во многих отношениях произносить эту ложь проще. Ложь означает, что все это происходит с кем-то иным, не со мной.

– Когда мне было двенадцать или около того, они исчезли. Позже я узнал, что их арестовали. Не знаю, что с ними происходило с тех пор, но больше о них ничего не было слышно. Вскоре после этого меня похитили и привезли в Америку.

Уильям качает головой и присвистывает. Нельсон смотрит на меня так, словно никогда раньше меня не видел. Сейчас самое время исполнить последний акт.

– Я хочу найти их, – говорю я в их завороженные лица. – Хочу сказать им спасибо, чтобы они знали, что я жив и здоров и что их тяжелая работа не осталась незамеченной или без благодарности.

Ложь завершена, история совершенна. Думаю, наставник Ван был бы горд. Практика действительно превратила это в мой собственный вид искусства. Уильям снова откинулся на спинку кресла, на его лице отразилось удивление.

– Эта самоотверженная пара заслуживает знать, что ты жив. Ты правильно сделал, что пришел ко мне!

Уильям обещает нам, что сделает то, что нам нужно. Он полон сентиментальности.

– Забудьте истории, которым нас учили, – говорит он, хлопая ладонью по столу. – Твоя история правдива, но она случилась не только с тобой. Это случилось со многими людьми вроде тебя.

Подают наш обед. Его несут четыре официанта: горячие пирожки, колбаски с фенхелем, жареную картошку, вареную ветчину с овощами, устричный пирог, котлеты. Жареную баранину и желе из смородины, блюдо под названием бёфламот. Уильям видит мои широко распахнутые глаза и смеется, говоря, что уже заплатил за это. Весь ресторан глазеет, оскорбленный нашей дерзостью, и тогда я понимаю, почему Уильям выбрал ресторан для белых, а не ресторан в Чайнатауне. Нельсон качает головой, и это говорит мне о том, что у Уильяма есть такая привычка. Теперь я знаю, кто платит за его номер в гостинице «Твинфлауэр».

Линь Дайюй рядом со мной стонет, глядя на устричный пирог.

– Ешь сколько хочешь, – говорит Уильям. Он все еще наблюдает за мной.

Сначала я колеблюсь, кладя несколько картофелин на тарелку. Снаружи она ароматная, присыпанная розмарином, а внутри горячая, плотная, немного сладковатая. Один укус превращается в десять, и потом я не могу остановиться. Мне не удается вспомнить, когда в последний раз мне разрешали есть вот так, без какой-либо цели или мысли, что придется заплатить. Вот каково это, наверное – просто быть живой, думаю я, вонзая нож в котлету. Какая же это радость – ни о чем не беспокоиться.

– Ты говорил, – Нельсон поворачивается к Уильяму, – что Америка тебя сильно разочаровала.

Рот Уильяма уже набит ветчиной, но он все равно отвечает.

– Будь честен, Нельсон. С тех пор, как был принят этот ужасный закон, все стало еще хуже. А теперь ты говоришь, что в вашем городе устраивают погромы? Ты правда удивлен?

– Я был там, – говорю я, желая принять участие в разговоре. – Я работаю в магазине, где это происходит.

– Тогда, конечно, ты сможешь рассказать нам лучше, чем наш Нельсон-идеалист, – говорит Уильям, теперь размахивая бараниной на вилке. – Джейкоб, как, по-твоему, новый закон повлиял на тебя?

– Мы говорим про закон о запрете китайцев? – спрашиваю я, опасаясь сказать что-то не то.

– Акт об исключении, да, – говорит Уильям, внимательно изучая меня. В уме я пишу иероглиф «удалять», 排: символ «рука» рядом с символом «неверный».

– Ужасно, – говорю я, зная, что Уильям хочет услышать это. – Я ожидал, что они будут лучше относиться к таким, как мы.

Уильям перестает жевать.

– Ты, должно быть, шутишь. Лучше относиться к таким, как мы? Ты забыл? – Он поворачивается к Нельсону, негодуя. – Нельсон, скажи мне, что он шутит.