Дженни Чжан – Четыре сокровища неба (страница 35)
Вот оно – упоминание о его прошлом до того, как он стал тем, кто он сейчас. Его слова подобны светлячку, порхающему во тьме. Я хватаю его обеими руками и держу, зная, что осталось очень мало времени до того, как этот свет погаснет.
– Где сейчас твои родители? – спрашиваю я.
– Мой отец умер несколько лет назад. Шахты разрушили его легкие. Мать умерла вскоре после этого. Я думаю, из-за разбитого сердца.
– О, мне жаль.
– Ты очень добр, – говорит мне Нельсон. – Иногда кажется, что я могу раствориться в печали. Но потом я напоминаю себе, как мне повезло. У меня были родители так долго, как это возможно. Многие люди потеряли родителей намного раньше.
Его слова храбрые, но глаза рассказывают другую историю: историю одиночества и, возможно, даже страха. Он быстро отводит взгляд, но не раньше, чем я понимаю – это та же самая история, что живет внутри меня.
Прежде чем успеваю остановиться, я выпаливаю:
– У меня тоже нет родителей.
Слова слетают с губ и уплывают прочь, наконец явленные миру. Рядом со мной Линь Дайюй втягивает воздух сквозь зубы, ее игривость исчезла. «Зачем ты ему сказала? – шипит она. – Ты не должна никому рассказывать о своем истинном я».
– То есть, – сбиваюсь я, – я не знаю, где они. Их нет.
Глаза Нельсона встречаются с моими, и на этот раз он не скрывает боль во взгляде.
– О, Джейкоб. Вот почему ты все время выглядишь очень грустным.
Значит, он все-таки заметил. Я могла изо всех сил стараться стереть свое истинное «я» из внешности, но оно всегда находило выход – та угрюмость, которая отмечала мое детство, последовала за мной и во взрослую жизнь. Теперь, усиленная настоящей трагедией, она всегда была очевидна на моем лице. Да, хочу я сказать Нельсону. Мне хочется плакать. После стольких лет лжи и утаивания я сейчас ближе всего к тому, чтобы сказать правду. Линь Дайюй качает головой, но я ее игнорирую.
– Не хочу выглядеть грустным, – говорю я вместо этого.
Это еще одна правда.
Нельсон говорит:
– Это первое, что я в тебе заметил.
– Моя бабушка говорила, что я всегда выгляжу так, будто плачу, – говорю я ему.
Третья правда выскальзывает легко. Он смеется. Я пью чай. Жасминовый. Нечто большее, чем чай, оседает во мне, уютное и алчное. Рядом с Нельсоном я чувствую, что огромная тяжесть сброшена. Я вспоминаю особый вид бумаги, которую однажды показал мне наставник Ван, состаренную бумагу, окрашенную в оранжевый цвет, так что ее рисунок напоминал полосы тигра. Такого эффекта можно было добиться, только сильно обработав бумагу, что, в свою очередь, делало ее плотной и жесткой, но придавало привлекательное качество, заставлявшее поверхность бумаги блестеть, как снег. Напоминание о том, что затвердевшее тоже может быть красивым.
– Ты придешь еще? – спрашивает Нельсон, прежде чем я ухожу.
Я говорю ему «да», хотя Линь Дайюй пытается прикрыть мне рот.
– Хорошо, – говорит он. – Мы станем большими друзьями.
9
Шериф Бейтс – плечистый мужчина. Его лицо, теперь покрытое пятнами и оспинами, намекает на былую красоту: налет, постепенно смытый временем. Теперь все, что осталось – это жесткие желтые усы и яично-белые брови. Каждому его движению предшествует твердый, настойчивый живот.
Идея принадлежала Ламу. Протесты у магазина наконец прекратились, но на смену им пришли новые ужасы. Таблички, которые когда-то носила толпа, теперь заклеивают наши окна. Теперь я ежедневно выношу на улицу тряпку и ведро с теплой водой, чтобы оттирать плакаты, гласящие «Изгоним узкоглазых» и называющие нас «китайскими тварями» и «китайскими Джонами» [7]. На следующее утро они снова появляются.
Плакаты – небольшое неудобство по сравнению с другими вещами. К нашему порогу подкладывают посылки, завернутые в коричневую бумагу, в которых оказываются фекалии, желчь и органы какого-нибудь животного. После третьего раза я выбрасываю посылки, не открывая. Но они все равно приходят.
Кто-то, не знаю кто, однажды заходит в магазин, а после их ухода по углам разбросаны дохлые крысы, спрятанные между банками с помидорами, закинутые в мешки с рисом. Целый день уходит на то, чтобы убрать магазин и избавиться от запаха. Но нам все равно приходится оставлять окна открытыми на ночь и спать, накрыв одеялом рот.
Однажды утром мы просыпаемся и обнаруживаем, что кто-то вломился к нам и помочился на чай. И это почему-то становится последней каплей.
– Вы должны что-то сделать, – говорит Лам шерифу.
– Мы все делали правильно, – говорит Нам, разводя руки. – У нас есть лицензия, у нас есть документы. Мы имеем полное право быть здесь.
Тем не менее шериф не заходит в магазин.
– Вы же не знаете, кто все это сделал?
– Поэтому мы и позвали вас, – говорит Лам. – У нас возникла кое-какая идея, но мы не уверены.
– Извините, джентльмены, – говорит шериф Бейтс. – Я не могу совершать арест, если у меня нет даже подозреваемого.
– Но он у вас есть, – говорит Лам напряженным голосом. – Эта толпа. Соберите их и опросите каждого! Спросите у Фостера, почему он приходит и стоит у нашего магазина, как призрак!
Шериф колеблется.
– Я мог бы это сделать. Но это много работы и шума. И на вашем месте я бы не стал обвинять мистера Фостера в чем бы то ни было. Я не уверен, что вы хотите такого внимания к себе.
Когда я была ребенком, то думала, что нет никого более правдивого и честного, чем блюститель закона. Кажется, стоя перед этим стареющим шерифом, я начинаю видеть правду про тех, кто у власти.
– Так вы ничего не будете делать? – спрашивает Нам. Очередной вопрос, на который он уже знает ответ.
– Назовите мне подозреваемого или надежного свидетеля, – говорит шериф, поворачиваясь, чтобы уйти. – А пока держитесь пободрее, господа. Неплохое время подумать об отъезде из города. Вы знали, что китайская прачечная недавно закрылась? Люди снимаются с мест.
Лам проклинает то место, где стоял шериф. Руки Нама все еще вытянуты, но они пусты, ничего не держат.
– Мы должны обдумать, – наконец говорит Лам, – возможность отъезда.
Нам издает сдавленный звук, затем уходит в заднюю часть магазина.
– Мы должны обдумать, – повторяет Лам, на этот раз мне.
Лето только началось, и его конец скоро наступит. Если я собираюсь начать свое путешествие к Территории Вашингтон, то не могу позволить себе снова переезжать и искать работу. Этот магазин должен cработать. Этот город должен cработать. И хотя я не хочу этого произносить, я думаю о еще одной причине быть здесь.
– Свидетель, – бормочет Лам. – Где найти свидетеля?
– Он у нас есть, – говорю я.
– Ты хочешь, чтобы я выступил?
Мы снова в комнате Нельсона, и на этот раз мы пьем. Для меня это впервые. Мама всегда говорила мне, что алкоголь предназначается только для мужчин и божеств. Я притворяюсь одним из них. От первого глотка у меня скручивается язык, а в уголках рта собирается слюна. Огонь следует за напитком в желудок. Я неосознанно корчу гримасу, что заставляет Нельсона смеяться.
– Только так шериф Бейтс что-то сделает, – говорю я.
– Я смогу рассказать ему только то, что видел, – говорит Нельсон. – Про пару лиц. Я не помню всех, кто там был.
– Хоть что-то.
Затем Нельсон касается моей руки. Что-то внутри меня смягчается.
– Ты должен знать, Джейкоб. Шериф Бейтс и ему подобные… пристрастны.
Я спрашиваю, что это значит.
– Позволь выразиться так. Не думаю, что шериф Бейтс будет изо всех сил стараться, чтобы бросить в тюрьму одного из своих.
Он не объясняет, что имеет в виду под «своими».
– Но давай поговорим о чем-нибудь другом, – говорит Нельсон. – Позволь мне сыграть для тебя.
– О, хорошо, – говорит Линь Дайюй, вылезая из камина с красным носом. – Дай-ка оценю его мастерство.
Он ставит свой стакан и встает, его тело светится теплом. Левой рукой он заводит скрипку под подбородок, в место, где сходятся плечо, грудь и шея. Я представляю, как он делал это множество раз в течение жизни, как скрипка прижималась к его ключице и музыка вибрировала от этой кости сквозь все остальное тело, пока весь его скелет не начинал звучать, как эхо песни.
Когда он кладет смычок на струны и начинает играть, все исчезает. Мне знакома обнажающая печаль двухструнной
Первая нота – плач, а затем пальцы Нельсона танцуют и прыгают, его смычок режет струны. Музыка – это пехота, а потом и армия, которая вот-вот станет такой большой, что ни эта комната, ни этот город, ни даже этот мир не смогут ее удержать. Мелодия вьется, и Нельсон изгибается вслед за ней, она падает и взлетает, и он тоже, его тело больше не тело, а инструмент, мышца, которую песня использует для выполнения своего требования. Богатое вибрато вливается в меня. Теперь его пальцы спускаются по грифу скрипки, большой палец согнут, а остальные четыре стучат и ударяют по самой тонкой струне. Облако канифоли поднимается с каждым взмахом смычка, как пыльца, вылетающая из цветка. Это оперный, прекрасный полет.
И глядя на него, мое сердце переполняется. Я не знала, что мужчины способны создавать что-то подобное.
– Я немного пьян, – говорит он, когда музыка заканчивается.
Красные цветы на его шее, в том месте, где скрипка вонзалась в плоть.