Дженни Чжан – Четыре сокровища неба (страница 34)

– Я едва ли что-то знаю о мужчинах, – говорит она. Вода вытекает из ее рта, образует мокрое пятно на полу.

– Я не о том, что случилось с тобой, – я подбегаю, чтобы вытереть лужу рукавом рубашки.

– Тогда о чем?

– Я хочу знать, плохой ли Нельсон Вон человек. Я хочу знать, хорошее это чувство или плохое.

«Персиков цвет – розовый шелк в разгар весны. Нежную деву песню свою просим спеть мы».

– Серьезно, – говорю я. – Я правда задаю тебе вопрос.

– Откуда мне знать, – возражает она. – Не так давно ты не хотела иметь со мной ничего общего. А теперь посмотри на себя! Просишь у меня совета. Ты действительно настолько мне доверяешь?

Если бы сейчас вошли Нам с Ламом или покупатель, они бы зашвырнули меня на тележку и отправили туда, куда отправляют сумасшедших. Но мне нужно кое-что сказать девушке, в честь которой меня назвали.

– Можешь ли ты винить меня за то, что я ненавидела тебя, когда была помладше?

Линь Дайюй доедает последний из своих цветов и облизывает кончики пальцев.

– Ты ранила мои чувства. Но теперь ты понимаешь, что меня не за что ненавидеть. Теперь я тебе нужна. Ты всегда нуждалась во мне.

Я ничего не говорю. Она и так уже знает все, что я могу сказать.

Линь Дайюй смотрит на меня.

– Нельсон Вон – не плохой человек, – наконец говорит она. – На самом деле он мне скорее нравится. Но твой вопрос о том, хорошее это чувство или плохое? Я не знаю ответа на него. Все, что я могу сказать: это и хорошо, и плохо.

Она замолкает, затем смеется и говорит: – Или это ни то, ни другое?

Я хочу столкнуть ее с прилавка, на котором она сидит.

– Мне это совсем не помогает, – говорю я. – Я – глупая девчонка, которая разговаривает с призраками.

– Хорошо, – она встает, чтобы поискать еще цветов. – Но я сказала тебе правду, какой я ее знаю. Я не виновата, что ты слишком упряма, чтобы поверить мне. Ты всегда была такой, я тебе говорила?

Лам был прав – толпа и правда возвращается. Спустя семь дней после того инцидента мы слышим те же голоса, чувствуем, как тот же топот приближается к нашей двери, когда их сапоги месят грязь, мокрый снег и мертвечину. «Поднебесный народ! Саранча Египта! Вернитесь в свое цветочное царство!» Мы придерживаемся плана: запереть двери, опустить жалюзи, молчать. Не пытаться усовестить, не показываться. На этот раз толпа стоит час, прежде чем уйти. Я сижу, прижавшись спиной к двери, как будто моего тела хватит, чтобы не дать им вломиться. Но Лам тоже сидит рядом со мной, и он велит мне сидеть прямо и ровно.

– Вот как становятся мужчинами, Джейкоб, – говорит он.

8

В Западном Айдахо трое китайских горняков обвинены в мародерстве. Их уводят в лес, где каждого привязывают за косы к дереву. Затем им перерезают горло.

В Южном Айдахо одного китайца сбрасывают с ворот на веревке.

В Восточном Айдахо четырнадцатилетнего мальчика вытаскивают из квартиры его семьи и вешают на бельевой веревке.

В Северном Айдахо в ночи топор пролетает и разбивает фонарь. Сгорает китайский храм, внутри горят тела.

В Пирсе толпа приходит каждую неделю прямо к нашей двери.

В середине мая снег превращается в воду, увлажняя землю. Мне нравится, как солнце греет голову, как слабое тепло массирует кожу.

Сегодня врач констатирует, что ребро Нама зажило. В честь его выздоровления Нам и Лам дают мне выходной.

– Иди и займись чем-нибудь еще, хватит торчать здесь, – говорят они мне. – Мы справимся без тебя.

Я не выходила на улицу с того дня, как избили Нама. После этого магазин казался мне единственным местом в мире, где я могла быть в безопасности. По крайней мере, в магазине я была со своим народом и под защитой. Не было опасности раскрытия моей истинной личности. Но сегодня толпы нет, и улица свободна. Небо такое голубое, что режет глаза. Заведения вокруг нас распахнули окна. Даже магазин «Товары Фостера» выглядит дружелюбно.

Не могу вспомнить, когда в последний раз у меня был свободный день. Я могу дойти до в пекарни, сходить к церкви, посмотреть на здание суда. Могу отправиться к заснеженным горам, граничащим с городом, и продолжать идти, пока не закончится Пирс и не начнется что-то иное.

– Или, – шепчет Линь Дайюй, и ее дыхание обжигает мою шею, – ты можешь сходить к нему.

Она находит мое замешательство по отношению к Нельсону забавным, ничем не отличающимся от легкомысленной игры.

– Прекрати, – говорю я ей. Выхожу на улицу, поправляя платок на шее.

– Он хочет, чтобы ты зашла, – продолжает она. – Он пригласил тебя.

– Это было месяц назад.

С тех пор молодой человек по имени Нельсон Вон заходил всего несколько раз: один раз, чтобы забрать канифоль, а в другой раз, чтобы проведать Нама. Во время его визитов я пряталась в подсобке, прижимая ладони к лицу, чтобы унять горячий румянец.

Я говорю Линь Дайюй:

– Он, наверное, уже забыл о своем приглашении.

– Месяц – ничто, если прожил столько, сколько прожила я, – возражает Линь Дайюй.

Тропа, ведущая в горы, еще слишком сырая от снега, здание суда переполнено, а церковь выглядит мрачной для такого яркого дня. Ветерок треплет мой платок. Я знаю, что он пытается тянуть меня в одном, финальном направлении. Я разворачиваюсь и иду на север, обратно через центр города к гостинице «Твинфлауэр».

– Если мне будет больно, – говорю я Линь Дайюй, – это будет твоя вина.

Она ничего не говорит, только смеется так, словно у нее в горле застряла птица.

Нельсон Вон не забыл о своем приглашении. Когда он открывает дверь и видит меня, отступившую назад и готовую убежать, то отпрыгивает и приглашает внутрь.

Руки Линь Дайюй толкают меня вперед.

Нельсон снимает один из самых больших номеров в гостинице «Твинфлауэр». Когда я спрашиваю, как он может позволить себе такое место, он отвечает, что у него есть щедрый друг.

Первое, что я вижу – это инструмент, лежащий на низком столике перед камином. Должно быть, это его скрипка. Она не похожа на те струнные инструменты, которые я видела прежде, их тела напоминали рыбу с начисто содранной с костей плотью. Вместо этого она похожа на женское тело, изогнутое, просторное и полное. В свете камина сяотицинь становится темно-абрикосовой.

Нельсон спрашивает, не хочу ли я что-нибудь выпить, затем исчезает, чтобы налить мне чаю. Я кружу по комнате. В доме моего детства в рыбацкой деревне стены украшали мамины гобелены. У наставника Вана были развешаны каллиграфические работы. У госпожи Ли блестящие красно-золотые обои следили за каждым нашим движением.

Но в комнате Нельсона стены пусты. Единственное, по чему я могу судить о человеке, идущему сейчас ко мне, – это фотография на каминной полке. На ней кто-то, похожий на отца, кто-то, похожий на мать, а еще миниатюрная версия Нельсона. Нос-желудь, овальные глаза, почти сплющенные веки. Он смотрит на меня, держа что-то во рту. Его родители улыбаются.

Я тоскую по своим.

Нельсон приглашает меня сесть, извиняясь за то, что в комнате жарко.

– Пальцы двигаются лучше, когда тепло, – объясняет он и водит пальцами вверх-вниз по невидимому грифу. Я говорю, что не возражаю.

Возможно, дело в жаре в этой комнате, но в нем есть безмятежность, определенная мягкость, которую я привыкла не ждать от мужчины. Он, как и голые стены его комнаты, именно такой, каким кажется. Такого человека я еще не встречала.

– Я рад, что ты пришел в гости, – говорит он. – Я боялся, что сделал что-то, что могло тебя обидеть. Когда спросил тебя о твоих руках, например.

– Скажи ему, что думала, что он пытается тебя убить, – дразнит Линь Дайюй, щипая меня за руку. Я игнорирую ее.

– Ребро Нама наконец-то зажило, – говорю я вместо этого.

– Это замечательная новость, – говорит Нельсон.

Я понимаю, что сижу так, как сидела бы Дайюй: ноги сомкнуты, колени прижаты друг к другу, на них сложенные руки. Напротив меня Нельсон раздвинул ноги так, что пространство между ними образовало ромб. Его тело более расслабленное, открытое. Я перемещаю ноги, пытаясь подражать ему.

– От камина слишком жарко? – спрашивает он, заметив это.

Я говорю ему «нет». Я говорю ему, что это хороший номер в хорошей гостинице. Я говорю ему, что он ничем не обидел меня и что мне очень жаль, если это так выглядело.

Он улыбается на моих последних словах.

– Я просто надеялся, что мы сможем стать друзьями, – говорит он. – В Пирсе нас осталось не так много.

– Нам говорил, что раньше здесь было много китайцев, – говорю я.

Он кивает. Пьет чай.

– Было много, особенно когда прииски были открыты. Там работало множество китайцев. Мой отец был одним из них.