Дженни Чжан – Четыре сокровища неба (страница 25)

– Ты поспала? – спрашивает он.

– Немного, – лгу я.

Мы спускаемся вниз по лестнице. В гостинице тихо, хозяина нигде не видно. У каждого мужчины есть по маленькому свертку, а у меня ничего нет, только одежда, которую дал Сэмюэл.

Я должна помнить, что нужно сутулиться при ходьбе, чтобы сделать походку тяжелее, а тело – массивнее. Мои плечи – лопаты, мои руки – молоты. Каждое движение – утверждение, каждое мгновение неподвижности – знак препинания.

«Вся каллиграфия, – как сказал мне однажды наставник Ван, – восходит к Дао, небесной природе человека. Мы общаемся с Дао, делая хорошие штрихи. Таким образом, идеальная линия становится высшим достижением.

Чтобы нарисовать хорошую линию, проводи кончиком кисти посередине каждого штриха. Это предотвратит появление потеков вдоль линии от непослушных волосков. Хорошая линия, толстая или тонкая, говорит о внутренней силе. Она полностью принадлежит сама себе, не оставляя места ни слабости, ни смятению духа».

Я могу притвориться таким мужчиной, решаю я, двигаясь вместе с другими мужчинами. Кем-то сильным, непреклонным и цельным, а не девушкой из ниоткуда, как Дайюй.

Думаю, это работает. Потому что трое других мужчин не смотрят на меня, пока мы стоим у гостиницы. Мы чего-то ждем. Сэмюэл смотрит на меня, дрожа. В Сан-Франциско утро холодное независимо от времени года, а вода в воздухе может быть льдом.

– Ты никогда не выживешь в Айдахо, если считаешь, что здесь холодно, – говорит седой мужчина Сэмюэлу. – Не будь слабаком, мальчик! Будь мужчиной.

Я пихаю Сэмюэла, чтобы сказать, чтобы он не обращал внимания на седого мужчину. Он отстраняется от меня. Я вижу, как он сжимает челюсти, чтобы перестать дрожать.

Приезжает повозка. Возница белый. Он спрыгивает с передка и встает рядом с повозкой, осматривая нас.

– Я думал, ты сказал четверо, – говорит он седому. Это он про меня.

– Он мелкий, – говорит седой. Он указывает на Сэмюэла: – А у него есть деньги.

Возница подходит к Сэмюэлу, глядя на нас обоих.

– Сто, – говорит он. – За каждого.

Сэмюэл нервно смеется.

– Сэр, это вдвое больше, чем платят другие.

– Я сказал сто, – повторяет возница. – Или у тебя проблемы со слухом, узкоглазый?

Сэмюэл вздыхает, шарит по карманам и достает кошелек. Возница пристально смотрит на него. Рядом с ним я чувствую себя очень маленькой.

– Хорошо, это хорошо, мальчик, – говорит он, когда Сэмюэл передает ему деньги. – Ладно, давайте. Забирайтесь в повозку.

Я сажусь, подтянув колени к подбородку, прижавшись задницей к дереву. Возница залезает на передок и кричит «Иии-ях!» лошадям. Повозка дергается вперед, постанывая под нашим весом.

– Эти деньги должны были пойти на еду и ночлег, когда мы доберемся до Бойсе, – шепчет мне Сэмюэл.

Я пожимаю плечами, зная, что седой мужчина смотрит на нас прищуренными глазами, хотя его слова вызывают панику. Он что-то вычисляет. Я выпячиваю подбородок, надеясь, что это сделает меня более мужественной. Он не отводит взгляд.

– Он везет нас в Бойсе? – спрашиваю я Сэмюэла. Я понятия не имею, как далеко он находится. Сэмюэл смеется в рукав рубашки.

– Нет, он везет нас на вокзал.

«Однажды, – рассказывала мне бабушка, – задолго до того, как ты появилась на свет, один британский купец построил длинную железную дорогу от ворот Сюаньу в Пекине. Он хотел показать эту технологию императорскому двору. Но правительство испугалось поезда. Они находили его чрезвычайно необычным и в высшей степени странным. А потом демонтировали ее». До сих пор я всегда представляла себе поезд как что-то среднее между змеей и драконом, существо, способное летать по миру. Когда мы подъезжаем к железнодорожной станции, то я слышу грохот, чувствую, как земля вибрирует в моих костях. Я знаю, что права – поезд должен оказаться зверем, подвижным и живым.

Повозка останавливается возле билетной кассы. Мужчина привязывает своих лошадей к столбу и подходит к кузову, чтобы отдать нам наши билеты.

– Когда доберетесь до Бойсе, – говорит он, – скажите, что вас прислал Джорди. Вас доставят в нужное место.

Мы спрыгиваем с телеги по одному. Странно снова быть среди людей и быть такой свободной. Я никому не обязана – понимаю я впервые за долгое время. Белые и китайские лица толпятся, несут посылки и багаж, бросаются и уворачиваются, пока идут к поезду. Это напоминает мне о первых днях в Чжифу, когда я была ошеломлена суматохой и звуками стольких голосов. Я снова чувствую себя ребенком.

Мы следуем за седым мужчиной к билетной кассе, где кто-то проверяет наши документы, затем наши билеты и показывает, куда идти. И тогда я вижу его. Поезд. Не змею, не дракона, не нечто среднее, а большую возвышающуюся черную машину. Он блестит на солнце и дышит дымом. Под массивными колесами я вижу рельсы, о которых рассказывала бабушка. Я удивляюсь, как в мире могли построить такую вещь.

Поезд в переводе с китайского означает «огненная колесница». Я думаю, что это самый большой огонь, который я когда-либо видела.

Наш вагон находится в самом конце поезда. Поскольку я лишняя, мне придется спать с кем-то в одной постели. Трое мужчин, не спрашивая, кладут свои мешки на каждую из полок. Мы с Сэмюэлом переглядываемся.

– Как я уже сказал, – говорит седой мужчина, – вы можете греться друг об друга.

Он и двое других мужчин хихикают, забираясь на свои койки.

– Ну? – спрашивает Сэмюэл, наблюдая за мной.

– Ну, – отвечаю я, избегая его взгляда. Мы сидим на койке и ждем. Поезд вибрирует с бешеной частотой, его дрожь передается как зуд коже моих ног. «Чу-чу-чу-чу», – дышит он. Как будто задыхается и просит всех внутри задохнуться вместе с ним.

Когда поезд трогается, я хватаюсь за Сэмюэла, прежде чем вспомнить, что мужчины так не делают. Весь мой мир снова движется, как было тогда в корзине с углем на корабле, но на этот раз, на этот раз обещаю я себе, я не попаду в ловушку. На этот раз я двигаюсь к лучшей доле. Я должна.

Дайюй, потом Фэн, потом Пион, потом Джейкоб Ли. Когда я снова стану собой? И если я снова стану собой, узнаю ли я, кто она?

Ночью мы с Сэмюэлом укладываемся на нашу полку. Он говорит мне лечь к стене, потому что я меньше. Седой мужчина занимает койку над нами и, постанывая, ложится. Матрас немного прогибается под его тяжестью, и мне хочется толкнуть его, убедиться, что он все еще там. Мы все прошли долгий путь. Я даже не спросила их, откуда они.

– Вам повезло, что вы оба маленькие, парни, – говорит он нам сверху. – Если бы вы были мужчинами, то не уместились бы.

Я молчу.

Что-то теплое на моей талии. Рука Сэмюэла. Я чувствую: этой рукой он спрашивает меня, нормально ли, что он находится настолько близко ко мне. Мы не касались друг друга вот так с того дня, как он пришел в мою комнату и забрался на меня сверху. Положив руку мне на поясницу, он спрашивает: помню я или нет.

Я протягиваю руку назад и сжимаю его ладонь. Затем я кладу ее обратно на его сторону и надеюсь, что этого будет достаточно.

– Поспи немного, – говорю я ему. Поспи немного, говорю я себе.

9

Первое, что я делаю в Бойсе, – ищу океан.

Сколько я себя помню, за моей спиной всегда был океан, волосы всегда пахли солью. Будь то Китай или Америка, по крайней мере, рядом всегда находится один и тот же водоем. Таким образом, мне нравится думать, что я никогда не смогу оказаться слишком далеко от того места, где была раньше.

Но в Бойсе океана нет. Нет ни портов, ни парящих в небе чаек, ни сырости в воздухе. Большинство лиц белые. Очень немногие, как я понимаю, когда мы выходим из вокзала, похожи на меня. Мы здесь как аномалия, когда бредем вместе по улицам в наших чаншанях, косичка одного из мужчин привлекает взгляд мальчика с зелеными глазами. Он дергает мать за юбку и указывает на него. Она смотрит на нас и тащит его за собой, но сперва сжимает губы и морщит нос.

– Я думала, ты сказал, что отсюда будет легко добраться до Китая, – шепчу я Сэмюэлу.

– Будет-будет, – говорит он.

– А где все китайцы? – продолжаю допрос я. – Ты говорил, что их здесь много.

– Они тут есть. Или были.

В Бойсе много деревьев. В августовский день ветерок кажется вкусным и прохладным. Осень возвещает о себе по всему городу, покрывая верхушки тополей и кленов красным, оранжевым и королевским желтым цветом. Все вокруг кажется более просторным, как будто нам всем дали место, чтобы просто существовать. Здесь у меня все получится, думаю я.

В центре города мы подходим к гостинице, у которой собираются группы китайцев. Некоторые одеты в куртки и брюки, а другие, как мы, носят длинные чаншани. Многие сохранили свои похожие на кнуты косички. Они меня поражают – не похожие на мужчин у меня дома, но при этом такие же: плоть, кость, кровь, все знакомое, все такое близкое. Во мне поднимается сильное желание попросить их отвезти меня домой, поговорить с ними на языке, отличном от английского, просто постоять рядом с ними и на мгновение почувствовать утешение.

В гостинице нас приветствует хозяин, тоже китаец. Здание примыкает к китайскому храму, но если в Чжифу храмы были величественны: крыши с завитками листьев и драгоценной черепицей – то этот представляет собой просто очередное ничем не примечательное двухэтажное бревенчатое строение.

– Не то, чего ты ожидала? – шутит Сэмюэл, видя мое замешательство. Затем более серьезно он объясняет, что такие храмы можно найти по всему Айдахо и большому Западу. Он слышал истории про них от китайцев, вернувшихся из этого региона.