Дженни Блэкхерст – Когда я впущу тебя (страница 50)
Она поморщилась, когда ее мысли оборвал стук во входную дверь.
Глава 71
Мысли Карен представляли собой водоворот опасений и паники, когда она ехала к реке. То, что она сделала, никогда не изменить, и теперь кому-то придется разбираться с последствиями. Как получилось, что все пошло настолько не по плану? Все, ради чего она трудилась, исчезло как дым, и все из-за одной женщины. Никто никогда больше не станет ей доверять. Вероятно, она больше никогда не будет работать, а их отношения с Майклом почти точно не переживут этих испытаний. Ее жизнь разваливалась на куски у нее перед глазами, и она почти ничего не могла сделать, чтобы склеить их вместе.
Сегодня река была яростной, гораздо более яростной, чем в последнее время. Она будто знала, что Карен не услышала ее предупреждений. Эта бурлящая темная масса воды стыдила ее, насмехалась над ее глупостью.
А что находится под поверхностью? Обычно Карен привлекала мысль о жизни, скрытой за гладью, зеркально отражающей ее собственную жизнь. Под поверхностью так много всего скрытого от людей. Того, что им не дозволено видеть. Уважаемый психиатр, любовница-неудачница, которая с помощью секса с безымянными, безликими мужчинами хотела получить, хотя бы частично вырвать ногтями тот контроль, который она теряла, отправляя своего любовника назад к жене и детям каждые выходные. Кто она? Женщина, которая изменяла, врала и использовала людей? Или любящая, заботливая лучшая подруга, которая посвятила всю свою жизнь помощи другим людям, решая их проблемы, держала за руки – конечно, метафорически – совершенно незнакомых людей, которые иногда доходили до самого края из-за сложностей в жизни? Она знала, что вернула нескольких своих пациентов из самой глубокой ямы, в которой они оказались. Она спасала жизни. Это и есть реальная Карен Браунинг? Кто из них настоящая, а кто лгунья?
Ей казалось, она провела несколько часов, сидя на холодной мокрой траве, которая отделяла ледяную воду от городских жителей. Благодаря этим берегам они оставались в безопасности. Но когда берега не справлялись и река вырывалась из них, грязная зловонная вода затопляла дома и предприятия и рушила жизни. Карен подвела своих подруг, точно так же, как эти берега снова и снова подводили город. Как только начинал лить сильный дождь, они сдавались, не в силах ему противостоять, и позволяли затоплять город.
К тому времени, как она завернула на свою улицу, уже темнело, голубые огни полицейской машины мигали, освещая небо. Значит, вот оно как. Вода наполнила ее и вышла из берегов. Она позволила затопить их. Она провалилась.
Глава 72
Мои руки запачканы теплой липкой кровью, и я могу только тупо на них смотреть. Я даже не заметила, что у нее из головы течет кровь, когда приподняла ее, положила к себе на колени и обнимала, пока ее дыхание менялось. Отчаянные попытки хватать воздух постепенно превращались в легкие, сдавленные вдохи. Я тогда знала, что она умирает? Эти слова еще не сформировались у меня в голове полностью и с абсолютной четкостью, но да, думаю, что я знала: все зашло гораздо дальше, чем я планировала или ожидала.
Я не осталась, чтобы посмотреть, как умирает Элеонора. Теперь я об этом жалею. Я пустила поезд с рельсов и оказалась слишком трусливой, чтобы стоять и смотреть на его крушение. Я представляю, как ее семье будет больно от того, что она умерла в одиночестве и страхе. Я о многом сожалею в своей жизни, просто об этом – больше всего. Я потеряла контроль, и мне стыдно, – самым важным для меня был именно контроль. Я позволила ей разозлить меня бесчувственными, грубыми словами, которые она произносила, и ее нежеланием слушать об опасности, которая ей угрожала, – реальной опасности. Она от меня отвернулась, отмахиваясь, словно я была всего лишь одним из ее детей, которых можно по своему желанию то игнорировать, то баловать, и тогда я схватила ее за руку. Я потянула ее к себе и увидела страх у нее на лице. Она отпрянула назад как раз тогда, когда я ее оттолкнула. Не думаю, что я ее чем-то ударила. Уверена, она просто упала. Я знаю, что толкнула ее слишком сильно, но она не прекращала повторять эти жуткие слова. Это не моя вина. Может, теперь они все это поймут.
Часть третья
Глава 73
Вы меня уже спрашивали об этом раньше. Я вам говорила, что это не имеет отношения к делу.
Конечно, тяжело. Я никогда ни с кем не говорила о том, что тогда случилось.
Мне было три года, когда мама принесла ее домой из роддома. Эми. Она была крошечной, даже меньше куклы, которую мне подарил папа, чтобы я подготовилась к появлению Эми в семье. Я любила ту куклу. Я всюду ее с собой таскала, меняла ей подгузники, поила из своей кружки-непроливайки. Она была моей лучшей подругой. А когда дома появилась Эми, я поняла, что с ней мы тоже будем лучшими подругами.
Никогда. По крайней мере, я этого не помню. Она была такой крошечной, ей требовалась наша помощь во всем. Она отнимала столько времени у мамы, и та всегда была изможденной, но я не помню, чтобы когда-то винила в этом Эми. Если я кого-то и винила, то маму. Я не понимала, почему она огрызается и чувствует себя несчастной, когда у нас есть такое маленькое очаровательное существо, о котором мы должны заботиться. Когда Эми плакала, я давала ей своего плюшевого медведя, чтобы порадовать ее, а она обычно смотрела на меня своими огромными голубыми глазами, слишком большими для ее маленького личика. Иногда я притворялась, что это я ее мама, а нашей мамы просто не существует. Даже в три года я знала, что хочу заботиться о ней до конца ее жизни.
Мама стала чувствовать себя хуже. Тогда я не знала про зомби, но именно такой я вспоминаю ее сейчас – ходячий мертвец. Бывало, что она целыми днями ни с одной из нас не разговаривала. Конечно, она нас кормила и поила, мы всегда ходили чистые, она хорошо нас одевала, но у меня было ощущение, словно меня там нет. Иногда я притворялась призраком, и тогда мне становилось весело – мама не разговаривала со мной, потому что моя маскировка сработала! Иногда случались такие дни, когда с Эми разговаривала только я – до самого прихода отца с работы.
Дело в том, что, когда он возвращался, мама становилась другой. Она пела, когда готовила наши любимые блюда к чаю, она играла с нами и читала нам сказки на ночь.
Не уверена. То есть я хочу сказать, что теперь, конечно, я знаю, что это было, но тогда я привыкла к такой жизни. Я обычно называла ее по-разному – «настоящая мама» и «дневная мама».
Всю мою жизнь после рождения Эми. Но казалось, это не имеет значения. У меня была Эми, я отдавала ей всю мою любовь и окружала заботой, а она любила меня в ответ. Когда бы я ни зашла в комнату, она радостно улыбалась и тянула ко мне ручки, чтобы я взяла ее. Когда мне было четыре года, я носила ее по дому, как куклу.
Когда она только родилась, перед сном я обычно очень тихо ей напевала и позволяла ей держаться за мои волосы, пока она не заснет. Обычно я вставляла ей в рот соску-пустышку, когда она плакала, и клала рядом с ней моего любимого медведя – он был одного размера с ней. Когда ей исполнилось полгода, я стала учить ее ползать. Обычно я ставила перед ней игрушки так, чтобы она не дотягивалась, но совсем близко, и показывала ей, как надо ползти по полу к ним. Когда ей исполнилось восемь месяцев, я…
Конечно, виню. Это была моя вина. Я недостаточно хорошо о ней позаботилась. Я знаю, что вы собираетесь сказать, но мой возраст не играет никакой роли. Неважно, сколько мне было тогда лет! Мне следовало за ней присматривать.
Мама у себя в спальне, и я думаю, что она снова плакала. Я вела себя хорошо – насколько могла. Я напоила Эми чаем, играла с ней, пока мама отдыхала, прикрыв глаза. Я вообще ничего не просила – мама терпеть не может, когда я это делаю. Эми вела себя довольно шумно, и хотя я пыталась шикать на нее и много ей пела, она не прекращала кричать и смеяться, глядя на поющего розового медведя.
Я опускаю нос к мягкой попе Эми в подгузниках и принюхиваюсь. Неприятно пахнет чем-то сладким и переспелым, и у меня начинается паника. Мне придется пойти побеспокоить маму – по ползункам растекается оранжево-коричневое пятно. Эти ползунки Эми носит весь день, и она не может лежать спокойно достаточно долго, чтобы я успела их снять. Я борюсь с ней какое-то время, и мне удается расстегнуть несколько кнопок, но тут она вырывается и ползет по полу к закрытым створкам на верхней площадке лестницы.
– Мама? – шепчу я, открывая дверь в ее спальню, и слышу тихий скрип. – Мама?
Она не расстилала постель и просто лежит на покрывале, глаза у нее закрыты, но я не могу определить, спит она или нет. Хотя, вероятно, спит, потому что не отвечает мне, когда я ее зову. На прикроватной тумбочке стоят ее лекарства, и я иду к ней, чтобы завинтить крышки – если Эми их увидит, то подумает, что это конфеты, как я сама думала, пока папа не объяснил, что это лекарства для взрослых и они делают маму счастливой. Это я понимаю: мои конфеты делают меня счастливой, поэтому разумно предположить, что конфеты для взрослых тоже могут сделать маму счастливой. Только, похоже, они больше не работают.