Джени Чан – Фарфоровая луна (страница 6)

Эти картины взволновали Камилль. Вызвали желание помчаться домой и поставить мольберт, чтобы нанести на него цветные мазки, изобразить солнечные блики, колышущуюся пшеницу, буйство ветра, подгоняющего облака.

Затем следующий зал – и еще одно откровение. Фарфор, расписанный одновременно яркими и умиротворяющими цветами. Эти утонченные, искусно выполненные изделия, столь отличные от свободных и радостных картин, которыми Камилль любовалась десять минут назад, восхищали ее не меньше.

Табачные пузырьки из прозрачного стекла размером с большой палец, изнутри расписанные детальными миниатюрами. Ширмы с изображениями богов и богинь в парящих одеяниях. Фарфоровые изделия ярких, но в то же время приглушенных тонов, украшенные цветами, мифическими животными и витиеватыми облаками. Некоторая керамика была строгой, покрытой однотонной глазурью, но от этого не менее изысканной: однородный цвет подчеркивал изящество форм.

Камилль стала узнавать разные вариации одной и той же сцены. Восемь фигур окружили урну. Это боги и богини? Фарфоровая статуэтка женщины в развевающихся одеждах поднималась на облаках к луне. Вырезанные из слоновой кости мужчина и женщина, идущие по мосту из птиц и облаков. Камилль понимала суть европейского искусства, знала о значении лилий и голубей, снопа пшеницы и синего цвета. Однако здесь скрытый смысл образов не давал покоя. Их значения были загадкой, которую она не могла разгадать. Если бы Камилль могла подобрать ключ к этой чудесной таинственной истории.

– Вижу, вы знаток китайского искусства, – раздался голос рядом с Камилль. Обернувшись, она увидела улыбающееся лицо женщины средних лет в голубовато-сером наряде. Из-под ее шляпы выглядывали каштановые кудри.

– Вовсе нет, – ответила Камилль. – Я впервые вижу нечто подобное. У моей бабушки было несколько китайских предметов искусства, но теперь понимаю, что они даже близко не были так хороши, хотя и были яркими и большим.

– Возможно, это была европейская имитация китайского фарфора, – пояснила женщина.

– Похоже, вы очень хорошо разбираетесь в этом, мадам.

– Я работаю в магазине, где продается китайский антиквариат, – женщина порылась в сумочке и протянула Камилль визитку. – Раньше мне просто нравилось любоваться китайским искусством. Теперь же я знаю историю, значение и особенности изготовления каждого изделия. Это делает их еще более прекрасными.

У входа в выставочный зал послышалось шарканье. Камилль обернулась. Там стояли девушка и юноша. Оба китайцы. Их черты лица были так похожи, что не составило труда догадаться – они родственники. Молодые люди мельком взглянули на Камилль, а затем обратили все свое внимание на женщину.

– Вот ты где, Дениз, – сказала молодая китаянка. – Нам уже пора.

Женщина кивнула Камилль на прощение. Эти трое покинули выставочный зал. Звук их шагов постепенно стих. Камилль невольно задумалась о том, что же связывало эту троицу. Женщина сказала, что работает в китайском антикварном магазине. Камилль взглянула на визитку в своей руке.

«“Пагода”. Луи Дэн, владелец».

В тот вечер за ужином, на этот раз в простой брассерии[14] Камилль оживленно рассказывала отцу о картинах импрессионистов и выставочном зале, заполненном предметами китайского искусства. Ее слова вызвали у Огюста одну из его редких искренних улыбок.

– Тогда мне есть что тебе показать, – вдруг произнес отец, – как только вернемся домой и бабушка уснет.

Огюст положил свою руку поверх ладонь Камилль, что делал очень редко.

В середине следующего дня, когда Огюст и Камилль сошли с платформы Нуаель, солнце все еще ярко светило. Огюст заметно устал и опирался на трость. Камилль несла их сумки, беспокоясь о том, как отец сможет в таком состоянии добраться до коттеджа. Но, выйдя из здания вокзала, они увидели старика Фурнье с его ослиной повозкой.

– Жена послала меня за вами, – пояснил он, – чтобы вы точно не опоздали к ужину.

Дома пахло свежеиспеченным хлебом, а улыбка мадам Фурнье свидетельствовала о том, что присмотреть за старой графиней ей не составило труда. Воодушевленная очевидной веселостью Камилль, за ужином бабушка была в приподнятом настроении, устремив слабовидящий взор вдаль.

– Париж, Париж, – бормотала старушка, поднимаясь по лестнице. Даже сейчас она отказывалась опираться о перила, поэтому Камилль осторожно поддерживала ее за локоть. – Я любила прогуливаться по этим великолепным аллеям, когда цвели каштаны. Тогда-то твой дедушка впервые меня и увидел. Я гуляла со своими родителями под навесом из цветов. Платье, я помню его до сих пор: розовое в кремовую полоску с ниспадающими кружевами на лифе.

Когда Камилль покинула комнату бабушки, Огюст пригласил ее к себе. Он убрал масляную лампу и книги с большого сундука, стоявшего у кровати, и открыл крышку. Внутри оказались глубокие лотки, разделенные на секции разного размера. Он протянул Камилль какой-то предмет. Нечто твердое, завернутое в ткань.

Она развернула его и ахнула. Невероятная красота.

– Это… китайский фарфор?

– Из Запретного города[15] в Пекине, – кивнул отец. В его голосе сквозила горькая ирония. – Военные трофеи.

Один за другим Огюст доставал из сундука свои сокровища. Они с Камилль аккуратно разворачивали их и раскладывали на кровати. Она почувствовала легкое головокружение. Статуэтки, вырезанные из нефрита и кораллов, табачный пузырек, сделанный из одного большого граната, набор животных из слоновой кости. Фарфоровые чаши и кувшины, вазы с перегородчатой эмалью, такие блестящие, будто бы инкрустированные драгоценными камнями. В деревянной шкатулке хранился головной убор с цветами, сделанными из кораллов и бирюзы. На стеблях из золотой проволоки порхали бабочки, крылья которых были вырезаны из ярко-синих перьев зимородка. Набор из восьми маленьких тарелочек, на каждой их которых изображены причудливые сцены с людьми и животными.

Они сидели друг напротив друга: Камилль – на турецком ковре, прислонившись спиной к стене, отец – в кресле. В свете лампы черты лица Огюста смягчились, он стал выглядеть моложе. Точно так же, как на свадебных фотографиях, когда его смеющиеся глаза были прикованы к лицу матери.

– Почему ты не показал мне их раньше? – Камилль повертела чашу в руках и поднесла ее к лампе. Свет заиграл на полупрозрачных стенках, фарфор был чуть толще яичной скорлупы.

– Я вернулся домой и узнал, что твоя мама скончалась. А многие из этих вещей, – Огюст указал на сокровища, лежащие на кровати, – предназначались ей. Не было смысла доставать их.

Воспоминания были слишком болезненными: о жене, о боевых действиях в Китае. Впервые Огюст открыл сундук, когда банк выставил шато и прилегающие к нему владения на аукцион. Он договорился с управляющим банка о покупке коттеджа, чтобы и его не выставили на торги. Огюст выручил деньги с продажи длинной нити жемчуга – каждый размером с лесной орех. Жемчуга, который, как он надеялся, будет сверкать на шее жены, а затем на Камилль в день ее свадьбы.

– Все это время, – проговорила Камилль, – я думала, что коттедж принадлежит бабушке. Управляющий банком сказал ей, что одного шато достаточно для погашения долгов и продавать коттедж не нужно.

За эти годы Огюст ни разу не сказал теще, что дом принадлежит ему, даже когда она вела себя оскорбительно и бесцеремонно по отношению к нему.

– Не было необходимости поднимать эту тему, – сказал Огюст. – Мы все – семья. И она – твоя бабушка, она заслужила заботу и уважение. В конце концов, это все достанется тебе, Камилль.

Однако Огюст не заложил и не продал больше ни одного сокровища. Сундук был заперт до тех пор, пока не наступили тяжелые времена.

– Теперь же, после посещения нашего юриста и управляющего банком, – продолжил он, – стало ясно, что наши дела плохи. Оказывается, в наследство от семьи твоей бабушке достало всего несколько вещиц, представляющих сентиментальную ценность. Поэтому мне придется продать часть китайского антиквариата в ближайшее время.

Камилль поставила чашку обратно на кровать и взяла в руки другой предмет, флакончик из слоновой кости размером не больше огарка свечи. Его окружала резьба: женщина в платье с длинными струящимися рукавами тянулась к небу, ее ноги парили над землей. На заднем плане покачивались крошечные сосны, а клубящиеся облака двигались навстречу полной луне.

– Мне бы так хотелось сохранить все это, – сказала Камилль. – В Лувре была ваза с подобной сценой. Я бы хотела узнать ее историю.

– Оставь что-нибудь себе.

Склонившись над кроватью, Камилль оглядела все эти изящные предметы и выбрала простой белый кувшин с крышкой. Затем они вместе с отцом осторожно завернули остальные сокровища, убрав их в сундук. Масляная лампа и книги вернулись на свое место.

В своей комнате Камилль поставила кувшин на комод. Из всей отцовской коллекции он казался самым простым и, судя по всему, стоил меньше всего. Отец немного потеряет, если она оставит кувшин себе. Камилль взяла его в руки – округлые формы были немного шершавыми, но в то же время приятными на ощупь. Она так нуждалась в утешении, думая о неизбежном угасании бабушки.

В последний год жизни бабушки Камилль исполнился двадцать один. Бывали моменты, когда старая графиня просыпалась с ясным взором, четкой речью и полным осознанием своей прошлой и настоящей жизни. В эти редкие мгновения она не жаловалась на утраченный титул и богатство, а просто принимала как факт.