Джеки Коллинз – Мир полон разведенных женщин (страница 47)
Клео сука. Надо было давно это понять. Эгоистичная, хладнокровная, жестокая интриганка. Слава Богу, что избавился от нее.
Она даже мизинца Эрики не стоит.
Хер с тобой, Клео Джеймс – сбежала с этим супержеребцом Бучем Кауфманом. Хер с тобой, сука.
Позже в тот день был рейс до Лос-Анджелеса.
Маффин явилась в аэропорт в крестьянской просвечивающей блузке, в потертых джинсах, что были заправлены в сапоги на чудовищных каблуках, казалось, сделанные из американского флага.
– Эй, Маффин, – завопили фоторепортеры, – иди сюда. Повернись боком. Прекрасно! А теперь в эту сторону, дорогуша!
Джон занимался багажом и дорожными документами – визами, паспортами, билетами и так далее. Неделя была трудной, но слава Богу, что был Джексон. Сначала, придя в ярость, он потом утихомирился, и взял все в свои руки. Он тихонько отвел Джона в сторону.
– Ты же не хочешь чтобы эти двое так тебя обосрали?
– поинтересовался он.
– Ни в коем случае, – заявил Джон.
– Тогда нет проблем, – сказал Джексон. – Я этим займусь.
И он занялся.
Маффин являла собой комок оскорбленного девичества. Марти чувствовал облегчение. Джексон сделал все абсолютно так, как надо.
– А что же на самом деле было у вас с Малышом Марти Перлом? – спросил фоторепортер:
Маффин изобразила улыбку.
– Я уже говорила миллион и один раз, это была просто шутка, глупая шутка, которая не сработала.
Она повернулась и обняла Джона.
– Вот мой мужчина, всегда был и всегда будет. Мы скоро поженимся, не так ли, дорогой?
Джон высвободился из ее объятий.
– Конечно, – поддакнул он, – мы займемся съемками для календаря, который делает Маффин, а потом – кто знает…
– А женитьбы с Малышом Марти уже аннулирована? – спросил репортер.
– А она никогда и не была законно оформлена, – ответил Джон. – И ее аннулировали в течение двух часов. Послушайте, ребята, – мы уже всю неделю талдычим об этом. Вы все знаете. Давайте наконец с этим завяжем, а?
Он решительно взял Маффин за руку и повел ее.
– У меня рука от этого болит, – пожаловалась Маффин, – ты мною не владеешь.
– Я владею твоим контрактом на календарь, и потому заткнись и пошли дальше.
– Свинья! – прошипела Маффин.
– Заткнись, Мафф. Не срывай на мне свое ребяческое настроение. Не я женился на тебе, чтобы через десять минут все отменить. Ты должна радоваться, что тебя так быстро избавили от этого подростка.
– Говно!
– Слушай. Мы едем в Голливуд, мы будем жить в прекрасном доме, который устроил нам и за который заплатил Джексон. Мы наделаем роскошные снимки. А ПОТОМ мы поедем на Барбадос. Чего еще ты хочешь? Расслабься. Наслаждайся тем, что есть. Мы изумительно проведем время.
– Ха! – сказала Маффин, и показала язык.
Когда Маффин удалилась, фотографы переключились на Буча Кауфмана, который только что подъехал.
Клео оставила его репортерам и занялась журналами на стойке. Увидела газету, где на первой странице запечатлен был Шеп Стоун, обнимающий красивую женщину. Подпись гласила: «Шеп Стоун, 39 лет, приветствует свою жену, танцовщицу Мэри Лу, 22 лет, которая сегодня прилетела из Флориды».
Мэри Лу выглядела в полнейшем здравии. И конечно же, она не была на восьмом месяце беременности. И, конечно, не смотрелась так, будто поправляется после выкидыша.
Таков он, Шеп Стоун, и его лживость. Он ее надул. А что сделал с Доминик? Клео вздохнула. Большинство людей думают только о себе. Она была на похоронах Доминик. Шеп Стоун не прислал даже цветов.
На прилавке был последний номер «Имиджа» и Клео купила два экземпляра.
– Кто боится большого злого волка, – стоял аншлаг на обложке. Серию ее статей Рассел начал интервью с Бучем.
– Если тебе нужен роскошный американский жеребец… – так начиналась статья.
Именно это ей и было нужно? Именно это она и получила?
– Эй, бэби, – подскочил Буч, – не хочешь сфотографироваться вместе со мной, а? Все эти парни спрашивают, кто эта таинственная леди, кто эта красивая девушка с длиннющими сексуальными ногами. А потом появился Дэниэль Онел, и они все стали его снимать. Ты счастливо отделалась.
– Дэниэль Онел здесь?
– Ага. Он летит тем же самолетом – пробудет в Беверли-Хиллс пару недель. Я сказал ему, чтобы он к нам заглянул. Ты ведь не возражаешь?
– Нет, совсем нет, – она повернулась посмотреть, и конечно же, там был Дэниэль, пытавшийся прорваться сквозь строй репортеров, а с ним была его датская принцесса-домохозяйка, радостно позирующая.
Клео улыбнулась. Наверное, получится так, что Лос-Анджелес будет значить для нее больше, чем она надеялась.
Внезапно Дэниэль ее увидел, какое-то мгновение он в упор на нее смотрел, и взгляд этот значил все.
– Пошли, бэби, – проворковал Буч, – нам на самолет надо успеть.
ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ
Жизнь с Бучем имела свои преимущества.
Например: спокойное времяпровождение на солнышке, когда делать совершенно нечего, кроме как пытаться получить удивительный загар.
Например: никаких тяжелых разговоров. Он и его друзья легко шли по жизни, не обсуждая ничего более серьезного: чем серфинг и здоровую пищу.
Например: всей готовкой занимался сам Буч, делая это на своем испытанном гриле фирмы «Хитачи». И все покупки он сам делал. Ему НРАВИЛОСЬ, когда его узнавали в супермаркетах.
Например: секс.
Но жизнь с Бучем имела свои недостатки.
Например: думать, насколько важно, чтобы загар с внутренней стороны ляжки в точности соответствовал по тону загару на остальном теле.
Например: до смерти чуметь от скуки при общении с его безмозглыми друзьями.
Например: бесконечные отбивные и цыплята, поджаренные на гриле, и салаты. И никогда никаких пирожных или конфет в доме, поскольку Буч отказывается покупать их, считая, что они – яд.
Например: секс.
И, потом была светская жизнь Беверли-Хиллс. Маленькие вылазки временами в город, чтобы побывать на приемах, на которых, как считал Буч, его обязательно должны были видеть. В конце концов он актер – а актеры должны выставлять себя напоказ – подставлять себя под вспышки и напоминать всем, что они все еще существуют, а не пропали бесследно, словно сгоревшая кинопленка.
Клео никогда в жизни не выглядела лучше, чем сейчас. Она сама себя не узнавала. Неужели это и вправду она – это загорелое существо с отменной фигурой? Эта леди, в которой через край бьет энергия, и до отказа напичканная бифштексами, жаренными на гриле, и здоровой пищей. Эта женщина, которая терпеливо совершает прогулки по пляжу рядом с Бучем. Которая делает отжимания, упражнения для ног и занимается йогой. Эта женщина, которая со времени появления в Калифорнии не написала ни единого слова.
Тело ее было активным. Ум же дремал. А ей было без разницы. Ей нужен был этот передых в жизни. Эдакий период спячки, пока она попытается решить, что и в самом деле хочет делать.
Майк был чем-то вроде отдаленного воспоминания – разведенного отдаленного воспоминания. Уже больше не часть ее самой. И сейчас, когда он ушел навсегда, она даже и не скучала по нему. Может, она и не любила его никогда. Может, это только член его она любила – его длинный тонкий инструмент удовольствия и его твердые, плотные яйца. Когда она узнала о том, как без разбора он использует этот инструмент… ну…
Буч мужа не заменял. Он был тем, с кем можно было просто дрейфовать. Ничего основательного и обязательного. Хотя в последнее время он принялся величать ее «моей старушкой», что весьма ее раздражало. Она не принадлежала ему только по тому, что приняла решение жить с ним в его доме. Она не была ничьей старушкой.
Каждый месяц она получала от Рассела Хейса письмо о шести страницах. Сплетни об общих знакомых, некоторые смешные замечания по поводу его фигуристых подружек и всегда, в конце письма, просьба дать знать ему, когда она решит вновь заняться работой. В ответ она посылала ему открытки. Виды пляжа и несколько строк приветствия.
Приятно было сознавать, что Рассел вернулся в разряд «просто добрых друзей» и что он больше не жаждет ее тела. Она захихикала, представив, как Рассел вообще кого-нибудь жаждет, а Буч, устроившись рядом с огромным солнечным рефлектором – дабы не упустить ни единого луча мартовского солнца, – спросил: «В чем дело, бэби?»