Джеки Эшенден – Ее незабываемый испанец (страница 21)
— За эти три дня? Ну… Оливия во многом изменила мой взгляд на жизнь. Ты прав, что злишься на меня, Кон.
— Нет, — сказал я, расправляя плечи, — это не так. Ты был такой же жертвой, как и я. А сейчас я тоже хочу изменить… свои взгляды на жизнь. Я не хочу, чтобы на мою жизнь продолжал влиять отец. Но я не знаю, как…
— Я думаю, ты знаешь, Кон. Я думаю, что лучший способ изменить это — отправиться в Лондон и быть рядом с женщиной, беременной твоим ребенком.
Эти слова пронзили меня, как нож. Валентин не отвел взгляда.
— Я знаю тебя, — тихо сказал он. — Мы близнецы, помнишь? Как только что-то становится нашим, мы никогда не отпускаем это, и я не думаю, что ты хочешь отпустить Дженни.
Я отвел взгляд, зверь в моем сердце был в отчаянии.
— Как я могу? Есть вещи, о которых я тебе не сказал. Причины, по которым она нуждается в защите. Никто не должен знать, что я…
— Нет, — тихо перебил Валентин, — Дженни нуждается не в защите, а в любви.
Слова упали в тишину, как камень в тихое озеро. Дженни действительно нуждается в том, чтобы ее любили. И я люблю ее. Но я слишком боюсь впускать любовь в свою жизнь. Дженни права: я защищал не ее — я защищал себя. Я не знал, как справляться с эмоциями, и не хотел учиться.
— Не знаю, смогу ли я.
Мой голос был надтреснутым, как разбитое стекло под ногами.
Валентин тихо выдохнул:
— Ты сможешь. Наш отец сломал нас, но это не значит, что мы должны оставаться сломленными. Мы можем выбрать исцеление.
Неужели это действительно так просто — сделать выбор? Выбор остаться сломленным или стать счастливым. Быть с Дженни и нашим ребенком. Выбрать любовь.
Она такая сильная, моя Дженни. Как я мог быть слабым? И Валентин прав. Эта женщина достойна любить и быть любимой. Дженни нужна моя любовь. И я люблю ее. Тепло внутри меня нарастало, растопив лед вокруг сердца, расколов всю мою броню. Я не мог больше оставаться без Дженни ни секунды. Я повернулся к двери и, не говоря ни слова, вышел.
— Я так понимаю, ты отправляешься в Лондон? — крикнул Валентин мне вдогонку. — Я тогда приберусь здесь, ты не против?
Я не ответил, лишь усмехнулся.
Я промокла насквозь, пока шла от станции метро до своей квартиры. Платье неприятно облепило продрогшее тело. Я чувствовала себя подавленной. Сегодня был долгий день в приюте, и я по-прежнему сильно скучала по Кону. Несколько раз я порывалась отправиться к нему, но напоминала себе, что он сам должен принять решение. От моей назойливой заботы ему лучше не станет.
Я пошла на кухню и приготовила себе чашку горячего чая, дрожа в своем мокром платье и пытаясь бороться с воспоминаниями. Воспоминаниями о пурпурном вереске и черных глазах Кона. О том, как его глаза загорались всякий раз, когда он говорил о своих увлечениях. О его улыбке, когда Кон был удивлен. О том, как он прикасался ко мне, иногда с такой требовательностью, что я воспламенялась, а иногда с такой нежностью, что я плакала. О той комнате, полной вещей, которые были ему дороги. Кон был человеком, отчаянно ищущим чего-то, что могло облегчить его внутреннее одиночество. Совсем как моя мать. И точно так же, как и она, Кон не мог видеть, что это что-то было прямо перед ним все время.
В квартире было темно и тихо. Внезапно я почувствовала, как ребенок пошевелился во мне, потом еще раз, а потом вполне ощутимо пнул меня ножкой!
У меня на глазах выступили слезы. Я положила руку на живот.
«Все в порядке, малышка. Мы должны надеяться, что однажды папа передумает. И он это сделает. Я уверена в этом».
Вот только я совсем не была уверена, что Кон это сделает.
Раздался стук в дверь, и я вздохнула, раздумывая, открывать или нет, поскольку была не готова к визитам. Но когда стук раздался снова, и на этот раз громче, я горько вздохнула и вышла в холл, чтобы открыть дверь. Мужчина стоял на ступеньках снаружи, дождь ручьями заливал его дорогой костюм. Он смотрел на меня так, как будто я была его последним шансом на спасение. Мое сердце едва не перестало биться.
— Дженни, — хрипло сказал Кон, прежде чем я смогла заговорить. — Я… Я был не прав. Я не хочу, чтобы ты уходила.
Слезы затуманили мне глаза, сдавили горло.
— Ты в моем сердце, — продолжал Кон, темные глаза изучали мое лицо. — Ты — часть меня. Ты всегда была самым важным для меня человеком. И мне жаль, что я отпустил тебя. Мне жаль, что я отослал тебя прочь. Я действительно думал, что защищаю тебя, но… Ты была права: Доминго все еще держал меня в своих руках. Я хотел верить в то, что он сказал обо мне, потому что… — Кон сделал глубокий, прерывистый вдох, — я испугался. Испугался того, как сильно я к тебе привязался, что я полюбил тебя. Я так давно люблю тебя…
Я сморгнула слезы, меня сотрясала нервная дрожь. Кажется, я была близка к обмороку. Или все это просто сон?…
А затем реальность вторглась в мое сознание. Кон здесь! И он любит меня! А значит, не время терять самообладание.
Не говоря ни слова, я взяла его за руку и потащила в холл, подальше от дождя, закрыла за ним дверь. Кон стоял передо мной, с него капало на потертый ковер, но казалось, его совсем не беспокоила насквозь мокрая одежда. Кон смотрел только на меня. Его глаза горели тем темным огнем, который я так любила… темным огнем, который таился в его сердце.
— Валентин навестил меня, — сообщил Кон. — Он сказал, что только мне решать, остаться сломленным или исцелиться. И я… — Кон сделал шаг ко мне, его руки были сжаты в кулаки по бокам, как будто он сдерживал себя, чтобы не потянуться ко мне. — Я не думал, что это может быть так просто. Пусть мое прошлое сгорит вместе с памятью об отце. Я хочу быть с тобой рядом. Ты столько сделала для меня, и пришло время позаботиться о тебе. Я хочу сделать тебя счастливой, чего бы мне это ни стоило.
— Тогда я твоя, — просто сказала я, глядя на него снизу вверх, не сводя глаз с любимого лица. — Я всегда была твоей, Константин Сильвер.
С прерывистым вдохом он обхватил мое лицо ладонями.
— Я люблю тебя, моя Дженни. Я так тебя люблю! Я хочу жениться на тебе. Хочу, чтобы ты стала моей женой. И когда родится наш ребенок, я хочу, чтобы мы были семьей. Я хочу сделать тебя счастливой. — Кон гладил меня по лицу нежно и трепетно, словно я была самым ценным сокровищем его коллекции. — Это все, чего я хочу.
Я плакала. Я ничего не могла с этим поделать. Слезы текли по моим щекам, но на этот раз они были не от боли, а от счастья.
— Я тоже этого хочу, — хрипло сказала я, а затем, поскольку слова давались мне с трудом, я поднялась на цыпочки и поцеловала его. И Кон воспламенился. Потому что Константин Сильвер никогда не был ледяным. Он всегда был огнем. Как и я.
Дверь в палату открылась, и в комнату ожидания вышел Валентин, бережно прижимая к груди драгоценную ношу — крошечного младенца в бело-голубом одеяльце. Новоиспеченный отец выглядел совершенно ошарашенным. Мне было знакомо это чувство. Спустя два года после рождения троих детей — мальчика и девочек-близняшек, я все еще помнил, каково это — впервые держать на руках своего первенца. Счастье, восторг, умиление и вместе с тем страх и ощущение величайшей ответственности одновременно.
Дженни вскочила со стула, подлетела к Валентину и заворковала над моим новорожденным племянником. За нашими детьми присматривала няня. Мы были на мероприятии, посвященном запуску нового проекта Дженни — детской благотворительной организации, которую я помог ей создать. Дженни была самым компетентным организатором, которого я когда-либо видел, и все делала сама. Я был только спонсором.
Валентин позвонил мне ближе к концу мероприятия, чтобы сообщить, что у Оливии начались роды. Мы рано ушли с приема и отправились прямиком в частную больницу, где лежала Оливия. Дженни, все еще в своем вечернем платье из мягкого струящегося золотистого шелка, вопросительно посмотрела на Валентина, а затем, когда он кивнул, осторожно взяла ребенка на руки. Дженни была похожа на золотую богиню, и все, чего я хотел, — это забрать ее домой и поклоняться ей так, как она того заслуживала. И я вдруг понял, что, увидев ее с ребенком на руках, я захотел еще одного сына… Лоран, наш сын, безумно любил своих сестер, но было бы здорово, если бы у него был еще и братишка.
С братом всегда легче. Мой братишка, однако, выглядел так, будто ему нужна поддержка, поэтому я взглянул на малыша, уютно устроившегося на руках Дженни, и подошел к Валентину.
— Он прекрасен, — произнесла Дженни, поглаживая ребенка, — он просто идеален.
— Да, — сказал Валентин, явно не в состоянии сказать что-либо еще.
Дженни взглянула на него, затем снова на меня и передала ребенка на руки его отцу.
— Я пойду посмотрю, как там Оливия.
Дженни ушла в палату, оставив меня с братом.
Она всегда знала, что мне нужно, моя Дженни, даже не было необходимости говорить об этом.
А я всегда знал, что нужно ей. Наша связь была глубокой, сильной, и с течением времени она становилась только сильнее.
— Как ты это делаешь? — спросил Валентин, глядя на своего новорожденного сына сверху вниз с благоговейным страхом. — Как ты справляешься, когда твое сердце вот так выскакивает из груди?
Я положил руку ему на плечо и слегка сжал его. Мы с братом прошли долгий и трудный путь, и потребовалось время, чтобы восстановить наши отношения. Но теперь мы вернулись к тому, с чего начали. Вместе. Братья навеки.