Джеки Эшенден – Ее незабываемый испанец (страница 20)
Кон думал, что таким способом защищает меня и нашего ребенка, так почему бы не позволить ему поверить в это? Почему бы не позволить ему обрести это душевное спокойствие? Это было больно. Это было так больно! Но это было всего лишь разбитое сердце. Ничего особенного.
— Ладно, — только и смогла проговорить я.
Мускул дрогнул на лице Кона, но он уже отступал от меня, в его взгляде был лед. Лед пронизывал его душу насквозь.
— Не плачь, Дженни, — Кон отпустил меня и отступил назад, — так будет лучше.
Я могла бы развернуться и уйти без промедления. Но я хотела дать ему последнюю вещь, которую он мог бы унести, частичку себя, которую он мог бы взять с собой, куда бы он ни пошел. Чтобы он знал, что, по крайней мере, в этом мире есть один человек, который заботится о нем.
Из моих глаз хлынули слезы, и я не стала сдерживать их, потому что эти слезы были для него.
— Я люблю тебя, — четко сказала я. — Я так сильно люблю тебя, Константин Сильвер, и ты ничего не можешь сделать, чтобы это изменить! Ты не можешь сделать ничего такого, что заставило бы меня любить тебя меньше.
Выражение его лица изменилось, трещина в его ледяной отстраненной маске позволила мне мельком увидеть что-то расплавленное и бушующее под ней.
— Дженни, я…
— Нет, — перебила я. — Нет. Я еще не закончила. Я хочу, чтобы ты знал: в этом мире будут два человека, — я положила ладонь на живот, чтобы Кон понял, кого еще я имела в виду, — которые любят тебя беззаветно и безоговорочно.
Этот бушующий вулкан в его глазах ярко вспыхнул на одно сияющее мгновение. Затем Кон отвел взгляд, а когда снова посмотрел на меня, эмоций уже не было. Ледяной Константин Сильвер снова одержал победу.
— Пожалуйста, не беспокойся о деньгах, — сказал он, как будто не слушал меня. — Ты и ребенок будете финансово обеспечены. Я позабочусь об этом.
Слезы потекли по моим щекам.
— Ты, наверное, тоже не захочешь это слышать, но я все равно это скажу. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили. И ты заслуживаешь любить сам.
Его лицо оставалось бесстрастным.
— Может быть, — проговорил Кон безучастно. — Может, и нет.
Я подошла к нему и подняла руку, желая прикоснуться к нему в последний раз. Я провела пальцами по его подбородку, чувствуя тепло его кожи. Кон ничего не сказал, его большое, мощное тело напряглось, как заведенная пружина.
— Я уйду, но знай, что я тебя не оставлю, — мягко сказала я. — Я никогда не покину тебя, по крайней мере мысленно. Я буду рядом, когда понадоблюсь тебе, Кон, и наш ребенок тоже.
Тогда я отчетливо поняла, что переубеждать Кона бессмысленно. Если он захочет быть со мной, пусть это будет его решение. Я не хотела просить или уговаривать.
Я убрала руку с его лица и покинула его тайное убежище. Вышла из коттеджа и, не разбирая дороги, по тропе пошла к дому. Я не пыталась сдержать слез, они ручьями текли по моим щекам. Я позволила им пролиться без остатка.
Вертолет, забравший Дженни, улетел. Меньше чем через час она будет в Эдинбурге, где пересядет на самолет до Лондона.
Я блуждал по опустевшим комнатам дома в тщетной попытке услышать тающие в воздухе отголоски ее смеха, уловить блекнущий аромат, ощутить ее тепло на заправленной постели.
Я вернулся в коттедж и позвонил Валентину. Я слишком долго откладывал этот разговор. Но… Пожалуй, это было не лучшее решение. Я был зол, мне было больно без Дженни, и разговор не задался с первых слов. Мы не смогли ни о чем договориться, только сыпали оскорблениями в адрес друг друга. Что ж, еще один провал за сегодняшний день. Я не только не удивился, я даже не испытал эмоций из-за неудачного разговора — теперь для меня мало что имело значение.
Следующие три дня тянулись мучительно медленно. Я остался в коттедже. Я не мог заставить себя пойти в большой дом, где все напоминало о Дженни. Куда бы я ни посмотрел, я встречал воспоминания о ней. В этом кресле она любила проводить время за книгой. А потом за обеденным столом, сидя на этом стуле и наслаждаясь мороженым, она делилась со мной впечатлениями о прочитанном. Моя спальня, ставшая на время нашей… Дженни, обнаженная, лежит в постели и протягивает ко мне руки, желая одарить своим теплом, своей нежностью.
И за пределами дома все напоминает о ней. Вот она на галечном пляже озера скидывает туфли и касается маленькими босыми пальчиками серебристой глади. Вода ледяная, Дженни вскрикивает — то ли от холода, то ли от восторга — и заливается смехом…
Мне было больно, и ничто не могло облегчить эту боль. Я хотел отвлечься, поэтому ушел в тайную комнату с коллекцией дорогих мне вещей. Обычно я испытывал удовлетворение от пребывания здесь, но сегодня, рассматривая свои сокровища, я не чувствовал… ничего. Все эти вещи были моими, и все же теперь они все казались… никчемными. Жалкие пустышки.
Я пытался заполнить пустоту внутри себя вещами, этой жалкой коллекцией камней, монет и игрушек. Пережитком детства, который маленькому мальчику так и не удалось оставить позади.
«Значит, ты веришь своему отцу-психопату, а не мне?!»
Слова Дженни эхом отдавались в моей голове.
Я судорожно выдохнул, потрясенный болезненным воспоминанием, и по-новому взглянул на события детства и юности. Да, это был поистине травмирующий опыт. Я окинул взглядом расставленные на стеллажах и полках экспонаты — камни, игрушки, мечи — и только сейчас осознал, что это не просто коллекция безделушек. Каждый предмет был напоминанием о том, что Доминго сделал со мной, напоминанием о власти Доминго надо мной. Это были вещи, за которые я цеплялся, чтобы заполнить пустоту внутри себя. Пустоту, которую ничем и никогда не удастся заполнить… после того, как Дженни покинула этот дом.
Дженни убедила меня, что я не такой психопат, каким был Доминго. Она заставила меня почувствовать, что я могу быть хорошим человеком. И ради нее я хотел быть хорошим человеком.
Я остановился рядом с игрушечным солдатиком, стоящим на полке. Почему я сохранил его? Почему я сохранил все эти вещи, если они были напоминанием о боли, которую причинил мне Доминго?
Она была права, моя Дженни. Доминго все еще мучил меня, даже спустя столько лет, и я никогда не освобожусь от него, пока все напоминания не исчезнут. Я поднял солдатика, края пластика врезались в руку, затем медленно и безжалостно сжал кулак. Я раздавил его.
Я повернулся к следующей полке в состоянии неистового восторга — я ощущал себя освобожденным. На пол полетели разные безделушки… Что-то билось на мелкие осколки, что-то раскатывалось по углам. Я переходил от полки к полке, и все с большим остервенением уничтожал свою коллекцию — все вещи, которые я собирал много лет втайне от отца.
— Ну что, полегчало?
Я остановился как вкопанный, окруженный битым стеклом, мое дыхание участилось, руки кровоточили от порезов.
Этот голос. До боли знакомый. Родной.
Я обернулся. Валентин стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. Брат, которого я в последний раз видел три недели назад. Тогда он вошел в бальный зал и сказал мне, что собирается забрать мою компанию и мою невесту.
Сейчас поза Валентина была непринужденной, но выражение его лица — того самого лица, которое я каждый день видел в зеркале, — было странным. Его взгляд обжигал.
— Что ты здесь делаешь?
— Я вернулся в Лондон с Оливией. Между прочим, мы женаты и счастливы. Можешь меня поздравить.
Я уставился на брата в изумлении, не в силах вымолвить ни слова. Лишь боль в костяшках и кровоточащие порезы на руках говорили о том, что это не сон.
— Хорошо, обойдемся без излишних любезностей. — Валентин оттолкнулся от дверного косяка и сделал пару шагов по комнате, не обращая внимания на погром. — Дженни связалась со мной. Я так и не понял, как она меня нашла… Видимо, она — очень талантливая женщина. Кстати, она мне нравится. — Валентин сделал еще шаг, под его ногами захрустело стекло. — Дженни сказала мне, что ты спрятался и не отвечаешь на звонки. Дженни беспокоится о тебе, брат. — Валентин сделал еще один шаг, сближаясь со мной. — Поэтому я подумал, что мне лучше приехать сюда и убедиться, что с тобой все в порядке.
Я часто думал об этом моменте, об этой встрече, которая рано или поздно состоится. Думал о том, что скажу Валентину, выплесну все, что копил в душе эти годы. В основном это были не очень доброжелательные слова. И все же, когда я увидел его, вся моя ярость внезапно улетучилась.
— Прости, — хрипло сказал я. — За наш последний разговор. Я был не прав. Я злился на тебя долгое время. Я был обижен на тебя из-за Оливии… То, что отец сделал с тобой… Запер тебя в комнате… Это была моя вина.
Все отточенное очарование исчезло с лица брата, и его глаза потемнели, когда Валентин посмотрел на меня.
— Нет, Кон. — В его словах была мука. — Я виноват не меньше. Я оставил тебя с отцом один на один. Позволил тебе поверить, что я мертв. И… ты никогда не узнаешь, как я сожалею об этом.
Это были простые слова, но они каким-то образом облегчили боль в моем сердце.
— Я должен был уйти, — продолжил Валентин, его голос стал низким. — При жизни Доминго это никогда не закончилось бы, только смертью одного из нас. — Брат перевел дыхание. — Тот телефонный звонок… Я тоже сожалею об этом. У меня тоже были проблемы, которые нужно было решить.
— Так что же изменилось? — спросил я.