Джеки Эшенден – Ее незабываемый испанец (страница 18)
— Кон…
— Нет, пожалуйста, — он снова поднял глаза, — не сейчас. Давай не будем омрачать этот день.
Я хотела сказать Кону, что он ошибался. Он был всего лишь человеком, который глубоко переживал и который так и не научился справляться со своими эмоциями. Который был изуродован своим детством.
Кон не представлял опасности, по крайней мере, для меня. Но он был прав. Этот день был для нас, а не для прошлого, поэтому я отставила свой виноградный сок, затем приблизилась к Кону и взяла у него бокал. Потом я забралась к нему на колени и обвила руками за шею. Я ничего не говорила. Я просто прижалась лицом к его плечу, крепко держа его.
Мгновение Кон сидел неподвижно, его большое, мощное тело было напряжено. Затем его руки сомкнулись вокруг меня, и Кон прижал меня к себе, зарывшись лицом в мои волосы. Мы оставались так долгое время, а потом он отпустил меня, но только для того, чтобы уложить рядом с собой. Затем он развязал пояс и снял с меня платье, обнажив мою грудь. К счастью, поблизости никого не было, лишь темно-синее небо над головой.
Он склонился надо мной и поцеловал. Я ощутила на его губах вкус шампанского. Только когда Кон заставил меня трепетать от восторга и сотрясаться от желания, он снял с себя одежду. Его смуглая кожа казалась бронзовой на солнце. Затем Кон вошел в мое лоно одним резким движением, заставив меня застонать от наслаждения. Он двигался глубоко и медленно, превращая мое удовольствие в раскаленную добела страсть. За считаные минуты я достигла пика наслаждения и выкрикнула его имя.
Возможно, именно тогда я поняла, что независимо от того, сколько месяцев прошло, и независимо от того, сколько обещаний я дала себе, я все еще была влюблена в него. И для меня только лишь дружбы никогда не будет достаточно.
Я забыл о делах. Я забыл о компании. Я даже забыл о Валентине. Все, чего я хотел, — это проводить время с Дженни. Я научил ее основам верховой езды, выбрав для нее самую спокойную и послушную лошадь. После пары кругов перед конюшней мы отправились на прогулку по одному из полей. Дженни оказалась прирожденной всадницей.
В другой день я повел ее на экскурсию по моей винокурне. Бизнес по производству виски требовал времени и заботы, и я нашел это идеальным убежищем от повседневной рутины «Сильвер компани». Для меня было важнее, чем я думал, что Дженни заинтересовалась моим увлечением и задавала всевозможные вопросы во время экскурсии. Я хотел дать ей попробовать нашу первую партию, но, очевидно, с этим придется подождать до рождения ребенка.
С Дженни было легко и… весело. Она делала каждый день ярче.
Мы провели еще несколько дней, гуляя по окрестностям и катаясь на лошадях. Вскоре я решил, что в поместье осталось последнее место, которое я хотел бы ей показать. Комната, где хранилась моя коллекция.
В тот день я нашел Дженни свернувшейся калачиком в одном из кресел в маленькой библиотеке. Это напомнило мне о том, как она раньше сидела в моем кабинете, уютно устроившись в кресле, и читала. Она поднимала глаза от своей книги и, увидев меня, улыбалась, — ее лицо сияло от радости. Вот и сейчас мое сердце замерло, когда она, отложив книгу, улыбнулась мне все так же искренне, как в детстве. От ее улыбки в комнате словно стало светлее.
— Что мы собираемся делать сегодня? Пожалуйста, скажи мне, что мы собираемся покататься верхом!
Я улыбнулся ее рвению:
— Возможно, сегодня днем. Но прямо сейчас у меня есть кое-что, что я хочу тебе показать.
Я протянул руку. Дженни мгновенно встала и подошла ко мне, ее пальцы переплелись с моими.
— И что же это?
Ее рука была маленькой и теплой, поэтому я нежно сжал ее.
— Ты увидишь.
— Знаешь, Кон, — продолжила Дженни, когда мы вышли на улицу, — нам нужно поговорить о нескольких вещах. До сих пор мы обходили эти темы стороной, но пришло время обсудить наше ближайшее будущее.
Действительно, в скором времени должна была состояться наша свадьба, нужно было решить вопрос о том, где мы будем жить. Мне также нужно было разобраться с ситуацией с Валентином. Но я не хотел думать об этих вещах прямо сейчас. Они могли подождать.
— Мы поговорим, — заверил я. — Позже.
Я повел ее через лужайку к коттеджу, и Дженни ничего не сказала, хотя ее пальцы крепче сжали мои. Внутри коттеджа я подошел к стеллажу и отпер дверь, распахнул ее и жестом пригласил Дженни войти первой. Она бросила на меня обеспокоенный взгляд:
— Ты уверен?
— Да.
— Хорошо.
Дженни подошла к двери и, переступив порог, вошла в комнату. Я предполагал, что почувствую напряжение от ее присутствия в моем тайном укрытии, но этого не произошло.
Я последовал за Дженни, наблюдая, как она разглядывает стеклянные витрины и полки с моей коллекцией. Все эти безделушки были для меня поистине драгоценными. Некоторые из этих вещиц стоили миллионы, другие — не стоили и цента.
— Что это? — Голос Дженни был тихим, когда она огляделась вокруг широко раскрытыми глазами.
— Ты помнишь, я говорил тебе, что в детстве мне ничего не разрешали? Никаких игрушек. Никаких друзей. Никаких домашних животных. Только школьные принадлежности и одежда. Нам даже не разрешали читать какие-либо книги, кроме учебников. Поэтому, когда я наконец стал достаточно взрослым, чтобы вырваться из-под контроля Доминго, я решил, что буду собирать вещи, которые мне нравятся.
Дженни остановилась возле ящика, в котором лежали монеты. У меня было несколько старых испанских дублонов, несколько древнеримских и греческих монет. У меня даже был дарик — золотая монета из древней Персии.
— Почему ты не хотел, чтобы я вошла в тот день, когда я нашла тебя здесь? — спросила Дженни, глядя на монеты. — Ты был так зол на меня! Я уверена, что ты злился.
— Думаю, что прятать свои сокровища — это моя привычка. Я не мог позволить Доминго увидеть, что для меня что-то важно, потому что он бы это отнял. Поэтому мне было легче держать все в секрете. Возможно, в последние несколько лет уже не было необходимости прятать что-либо от отца, но это стало привычкой, от которой слишком трудно избавиться.
Дженни перешла к моей небольшой коллекции механических игрушек, в основном Викторианской эпохи, с удивлением разглядывая их.
— Я могу это понять. У тебя так много разных ценных вещей…
— Я коллекционирую все, что мне нравится.
Она осмотрела коллекцию мечей и ножей из разных уголков мира — исторических и современных. Затем перешла к другому стеллажу, полному драгоценных камней, кристаллов и жеод. Некоторые из них были очень ценными, другие не стоили ничего.
— У тебя коллекция камней, Кон! — воскликнула Дженни с легкой усмешкой.
Мне нравилось, когда она дразнила меня. В ее тоне было столько нежности. Я поднял бровь с притворной суровостью.
— Да. И что?
Она ухмыльнулась:
— И монеты, и мечи, и игрушки, и…
Внезапно Дженни замолчала, выражение ее лица изменилось, улыбка исчезла. Ее темные глаза влажно блестели в приглушенном свете комнаты. Напряжение охватило меня.
— Дженни, что с тобой?
Она отвернулась, направляясь к одной из полок, прежде чем снова остановиться. Я понял, на что она смотрит. Мой игрушечный солдатик. Она ничего не сказала, уставившись на кусок пластика, лежащий на полке. Я подошел к тому месту, где она стояла, и встал рядом с ней.
— Что случилось?
— Это твоя игрушка, — тихо сказала она, игнорируя мой вопрос. — Тот самый солдатик, не так ли? Тот, которого Валентин спрятал.
— Да.
Я не понимал, к чему она клонит. Дженни повернулась, глядя на меня со слезами на глазах.
— Камни, монеты и мечи… Ты так много упустил, — ее голос стал хриплым, — и ты был так сильно ранен. Я не могу…
Слеза скатилась по ее щеке, отчего у меня так сдавило грудь, что я едва мог дышать. Протянув руку, я притянул ее в свои объятия и прижал к себе.
— Я привел тебя сюда не для того, чтобы расстраивать. — Я поцеловал ее в макушку. — Я только хотел поделиться этим с тобой.
— Я знаю. И я польщена этой честью, Кон. Но мне так грустно думать о том маленьком мальчике, которым ты был, и о том, чего у тебя никогда не было…
— Теперь это все в прошлом, — хрипло сказал я.
Дженни подняла глаза, ее лицо порозовело от волнения.
— Я не хочу, чтобы нечто подобное пережил наш ребенок. Он должен расти в любви и заботе. Обещай мне.
Напряжение усилилось. Ее ресницы дрогнули, Дженни смахнула слезу и прикусила губу:
— Ты сказал, что любовь — это не то, что ты можешь дать. Ты все еще так считаешь?
Я не хотел причинять ей боль — только не сейчас! — но это было неизбежно.
— Да, — сказал я. — Да, я все еще так считаю.
Страдание отразилось на ее лице.
— Почему? Я не понимаю.
— Потому что любовь — это не то, что я могу…
— Нет, — перебила она дрожащим голосом. — Нет! — Страдание исчезло, оставив ярость в ее глазах. — Не говори мне, что ты не можешь или что ты не в состоянии. Не лги мне, Константин.