Джек Уильямсон – Рождение новой республики (страница 44)

Когда я очнулся, то почувствовал, что свободно плаваю в ярком оранжевом облаке и на мгновение ощутил эйфорию от того, что не было тяжести, не было одуряющей усталости. Но тут же я обнаружил, что не могу сдвинуться с места, не могу даже перевернуться. Я тянулся руками во все стороны, лягался и изворачивался, но не мог ни поменять положение, ни дотянуться до какого-либо твердого предмета, беспомощный, как перевернутая на спину черепаха.

Мое тело все еще было одето. Моя фляжка висела — ши плавала — у плеча. Мой пистолет был в кармане куртки — твердый, хотя и невесомый. Казалось, прошло всего несколько мгновений, но каким-то образом я знал, что прошло уже много дней.

Когда я изворачивался, пытаясь сдвинуться с места, то ощутил какое-то онемевшее уплотнение в боку. Рывком распахнув рубашку, я обнаружил там шрам, уже почти заживший — эти существа залезали внутрь меня, исследуя мое тело, подобно тому, как я исследовал их мир. Ощупывая себя дальше, я коснулся омертвевшей гранулированной кожи на груди там, где ее коснулась призма, оставив шестигранный отпечаток — и опять потерял сознание. Всему есть предел, даже ужасу, и, должно быть, я перешел какой-то порог эмоционального реагирования, потому что очнулся в состоянии полной отрешенности. Мне все стало безразлично.

Однако бок все еще болел, и оранжевое облако все еще окружало меня. Мой кристаллический пленитель плавал в нем менее, чем в дюжине футов. Холодная отрешенность вернула способность соображать, и я понял, что захвачен грибообразным облаком на верхушке одной из башен-цилиндров — пленник в городе огня. Поскольку вырваться было невозможно, то мне ничего не оставалось, как смириться со своим положением, и некоторое время я просто плавал в облаке, как в космосе, абстрактно, словно посторонний исследователь, наблюдая за собой и происходящим вокруг. Через некоторое время я заметил, что огонь перестал пульсировать внутри кристаллического существа и предположит, что наступил день и оно заснуло до прихода следующей ночи. Это наблюдение пробудило слабую искру надежды.

Я снова стал изворачиваться и цепляться руками за облако, окружавшее меня, но, поскольку не от чего было оттолкнуться, то не смог сдвинуться ни на дюйм. Время шло, а я все извивался, как жук на булавке — вот когда я понял, что чувствует насекомое, еще живым помещенное в коллекционный ящик! Тем временем холодный огонь вокруг постепенно становится все ярче, и я понял, что скоро наступит ночь. Ночью кристаллические существа снова проснутся и, несомненно, возобновят вивисекцию своей морской свинки. Я достал пистолет, чтобы выстрелить себе в голову и сразу избавиться от мучений — и тут меня осенило!

Вместо того, чтобы стречятъ в себя, я выстрелил в туман шесть раз подряд. Идея была проста, как все гениальное. Ракете не нужно ни от чего отталкиваться, чтобы сдвинуться с места, она отталкивается от самой себя — а пистолет ведь толке действует по типу ракеты. Отдача от выстрелов сдвинула меня с места, и я выскользнул из грибообразного облака.

Если бы за пределами облака была нормальная гравитация, то я бы просто вместо одной смерти выбрал другую. Но, по-видимому, по мере отдаления от башни она возрастала постепенно, потому что я не разбился, а мягко опустился на светящийся песок… и увидел свой самолет, который стоял у основания башни. Я залез в кабину. Мотор немного поартачился — вероятно, мои похитители лазали в него так же, как и в меня — но все-таки завелся. Я взлетел вслепую…»

Дальше в рукописи, по-видимому, не хватало нескольких листков. Последняя страница — истрепанная, взлохмаченная по краям была тоже исписана почерком Келвина, но коряво, карандашом, и не всегда написанное можно было прочесть.

Конец моей /веревки?/ Думаю, что я слишком много раз разводил свою /фляжку? /Мое тело и пожитки я завещаю науке. Капитан Гандер снабдит мой рассказ /завершением?/ Страшная /истина?/…

И это было все.

Мне нужен был советчик, и в качестве такового я позвал своего врача, шотландца с постоянно кислым выражением лица. Этот пресвитерианец, которого двадцатый век совершенно не интересует, с негодующе-недоверчивым видом прочитал манускрипт, осмотрел трансмутированное тело и мрачно посоветовал держать все это дело в тайне. Вероятно, это было бы благоразумнее всего — но, к сожалению, поступить так оказалось невозможно. Слишком много людей, непонятно как, прослышали про эти загадочные события. Одни, боюсь, узнали о Келвине от тех немногих коллег по колледжу, которых я неосторожно посвятил в эту тайну, другие, незнакомые нам — из каких-то других источников, хотя я знаю, что капитан Гандер никогда никому нс рассказывал о том, что ему известно.

Следующим летом я попытался расследовать эту историю. Мы, трое сотрудников колледжа, втроем заказали чартерный рейс и отправились в Западную Мексику. Не составило никакого труда найти прибрежную деревню, которую сеньор Келвин однажды посетил — хотя, по заверениям ее жителей, это было не в последние три года, а раньше. Мы говорили с мужчинами-проводниками, которые провожали его в высокую сьерру, и даже прошли вверх по каменистому руслу того горного потока, где он искал уран. Воды потока не были ни красными, ни радиоактивными, а его исток был известен и представлял собой заболоченный родник.

Пролетая над родником и пиками за ним, мы нс обнаружили никакого кратера, заполненного светящимся газом, а лишь еще одно поселение с домами из камня и кирпича-сырца, возникшее здесь лет триста назад. Там не было ни металлических птиц, ни живых кристаллов, ни атомных кораблей. Зато мы услышали рассказы о троих незнакомцах-гринго, побывавших здесь до нас.

Один из них был хромым, бородатым, задавал сумасшедшие вопросы и проклинал тех, кто не мог ответить на них так, как ему бы хотелось — а чего ему хотелось, так никто и не понял. Другой, аккуратный европеец, ходил по поселку со счетчиком Гейгера и смотрел на всех сквозь монокль, похожий на дурной глаз. Третий три лета подряд появлялся с севера и ездил на старом военном грузовике, перевозя закрытые брезентом ящики. На этом след Келвина в Мексике оборвался.

Встретили мы там и других таинственных незнакомцев. Некоторые последовали за нами обратно в Тибурн и оказались федеральными агентами. Они допросили всех нас, обыскали квартиру Келвина, скопировали его документы и увезли его трансмутированное тело для исследования в Комиссию по атомной энергии. Когда тело наконец вернули в Тибурн, сопровождавшие его лица были на редкость неразговорчивы даже для федералов. Но, насколько нам известно, ни в одном официальном документе Металлический Человек не упоминается, а слухи, доходящие до нас, крайне противоречивы.

Мне известна далеко не вся истина — возможно, другие люди знают больше. Есть Капитан Гандер, чье настоящее имя, несомненно, звучит иначе и который, по всей вероятности, и присвоил конец манускрипта Келвина. Есть второй гринго — шведский банкир, который обычно сиживал в кантине, читая французский перевод «Машины времени» Уэллса и никогда ни с кем не разговаривал. Есть Комиссия по атомной энергии, специалисты которой, несомненно, узнали больше, чем рассказали, потому что не рассказали они ничего. А вся истина целиком известна лишь самому Келвину, который тоже, возможно, лгал в своих записках, скрывая то, что он открыл на самом деле — но Келвин уже никогда никому ничего не скажет.

Но я почему-то верю, что история Келвина правдива. Много бессонных ночей я провел, размышляя обо всем этом, пока однажды мне не приснился потрясающе живой сон о том, как чужие посещают Землю — возможно, для того, чтобы заправить топливом свой атомный корабль, который стоял скрытым во времени и в пространстве, пока они собирали и консервировали образцы птиц, птерозавров и людей.

Как бы то ни было, металлическое тело Келвина, стоящее теперь обнаженным, исцарапанным и покрытым пылью в своем мрачном углу, является достаточным доказательством того, что он все же открыл больше того, на что надеялся. Его губы застыли в зеленой иронической усмешке, при виде которой я всегда вспоминаю, что Комитет по гражданской обороне спроектировал подвал музея, где он стоит, как убежище от радиоактивного заражения.

Станция мертвой звезды

(научно-фантастический рассказ)

ГОВОРЯТ, ЧТО ДУРАК и гений — две стороны одной медали. Если так, то разница между дураком и гением может быть обозначена одним словом — успех. А Гедеона Клю успех обошел стороной. Но мы терпимо относились к старику: почти все его жалели, а некоторые по-настоящему любили. Аккуратный, подтянутый, седоволосый, с идеально прямой для своего возраста осанкой, со щеками, похожими на чуть сморщенные красные яблоки и ясными, спокойными голубыми глазами. Когда он молчал, все было хорошо, но стоило ему раскрыть рот, и становилось понятно, почему он так и прожил всю жизнь на этой станции, не добившись больше ничего. Шепелявость бывает разная — иная нисколько не мешает человеку жить — но Гедеона Клю она делала смешным. Когда он старался в чем-либо убедить собеседника, то пришепетывание увеличивалось пропорционально ораторскому вдохновению, и, какие бы грандиозные мысли ни роились в его голове, он никогда не мог выразить их так, чтобы у слушателей не возникло желания расхохотаться.