Джек Тодд – Художник (страница 18)

Он от них устаёт. Смотрит из-под отрастающей темной челки, сквозь темные стекла солнцезащитных очков и недовольно кривит губы. Их бледные, уставшие глаза напоминают помутневшие глаза мёртвых рыб — бесполезные, из которых уже не высечь искры. Ему скучно даже поглядывать в их сторону.

Привлекают его люди совсем другие. Чаще всего ими оказываются женщины — светловолосые, с яркими, эмоциональными взглядами, все они мимолетно напоминают ему собственную мать. Они улыбаются и смотрят на мир вокруг так, словно что-то в нём понимают, а потом раз за разом разочаровывают его.

— Зачем ты меня сюда притащил? — с ужасом спрашивает одна из них. Её стянутые плотной веревкой руки дрожат, она пытается отползти в сторону и упирается спиной в липкую от влаги бетонную стену. Он видит в её глазах эмоции — совсем не те.

— Мне хочется сделать тебя красивее, — он ей не улыбается, всего лишь смотрит на неё с высоты своего роста и разочарованно выдыхает.

Он не знает имени этой женщины, но её длинные светлые волосы растрепаны и кое-где измазаны в грязи. Ему так хочется заставить её замолчать, не позволить ей произносить глупые, бессмысленные слова. Он наизусть знает их вопросы: отчаянно цепляющиеся за свою жизнь, они снова и снова проходят сквозь неприятие и медленно переходят к попыткам молить его о пощаде.

Что в их жизнях такого ценного, если они не могут раскрыться? Запертые внутри своих коконов, — внутри тел — они проживают скучную, лишенную красок жизнь. Для чего? Он готов подарить им вечную, неувядающую красоту и запечатлеть их глаза по-настоящему прекрасными в одном единственном моменте. Они отвергают его. Жаль.

Её пронзительные крики его почти оглушают. Ему хочется перебить их музыкой, — чем-нибудь из классики — настолько они кажутся противными и неуместными. Он предпочитает крики иного толка. Его холстам полагается кричать от восторга, — или от ужаса — вовсе не от отчаяния.

В его представлениях нет места отчаянию.

— Почему бы тебе просто не заткнуться? — устало спрашивает он, примеряясь к её грудной клетке ножом. Сегодня ему хочется попробовать кое-что новое. Сегодня ему хочется показать миру, какими бывают настоящие цветы.

Где-то позади, на усыпанной пылью и опилками скамье, лежит букет уже увядающих паучьих лилий. Невероятно красивый цветок — кроваво-красный символ осеннего равноденствия, смерти и связи с миром мертвых. Он кажется ему таким же завораживающим, каким совершенным кажется число четыре.

Четыре — идеал. В году четыре сезона, в месяце четыре недели, каждый четвертый год — високосный. В некоторых культурах четыре принято считать числом смерти. Число, обозначающее одно из самых красивых, удивительных человеческих состояний не может не быть совершенством.

И сегодня четвертое число. Он уверен, что его сегодняшнему холсту выпала честь стать участником по-настоящему грандиозного представления. Никогда до этого дня он не пробовал распускать цветы прямо на чьей-то груди.

Она больше не пытается говорить, её пронзительные крики сменяются паническими, полными ужаса воплями, и он наконец-то улыбается. Кровь чертит узоры на её бледной коже, когда она теряет сознание. Выступают из-под мышечных тканей бледно-розовые, блестящие кости. Он пробирается глубже и глубже, игнорируя назойливые запахи металла и чернил — те разлились под скамьей с лилиями минут двадцать назад. Вдохновение накрывает его с головой.

Ещё живая, она непроизвольно дергается и едва не сводит на нет всю его работу. В такие моменты ему хочется найти средство, способное держать холсты в узде — закреплять их в идеальном для работы положении, словно натянутую на подрамник ткань. Он не слишком аккуратен, в его движениях сегодня недостает изящества и её грудная клетка напоминает скорее побоище, нежели идеально подготовленную поверхность.

Её сердце бьётся — медленно, едва заметно. Касаясь его пальцами, он задерживает дыхание. Одна из самых красивых частей человеческого тела, она до последнего остаётся сокрыта от посторонних глаз. Какая драма.

Ему так хочется это исправить.

Извлечь сердце из грудной клетки оказывается сложнее, чем представлялось в теории. Несколько неверных движений, ошибка — и мягкие ткани уже повреждены, а брызги крови неприглядными пятнами остаются на его светлой рубашке. Он тяжело выдыхает. Ещё теплый, будто бы до сих пор живой орган поддается легко — меняет форму под короткими, осторожными взмахами небольшого хирургического ножа.

И форма его отвратительна. Он смотрит на результат с таким глубоким разочарованием, словно этот дебют — его первый и последний. Уродливым гомункулом застывшее на вершине её грудной клетки сердце лишь отдаленно напоминает ликорис.

Он наклоняет голову, обходит холст вокруг, но никак не может понять, что же сделал не так. Форме не хватает четкости линий, — для этого ему нужен другой инструмент — в остальном… Когда он кладет рядом несколько полностью распустившихся цветов, то понимает, чего недостает сегодняшней картине.

В её стекленеющих глазах застывает ужасающее восхищение, её губы приоткрыты в беззвучном крике, какой никогда с них уже не сорвётся, а кисти рук напоминают распластавшихся по полу бледных пауков. Её длинные пальцы подойдут просто отлично.

О женщине, на имя которой он не обращает внимания, пишут в газетах уже на следующий день. Он всматривается в её фотографию при жизни — и видит лишь едва заметный проблеск искры. После смерти она становится намного красивее. Ярче. Прекраснее. Он дарит ей настоящую свободу.

Улыбается. На фотографии её сердце — цветок — уже не блестит от свежей крови, а линии лепестков становятся четче, подсыхая. Её длинные пальцы — тонкие, темно-бордовые под собственноручно содранной им кожей — отлично смотрятся в роли тычинок. Созданный им ликорис выглядит хорошо.

Но он должен быть не просто хорош в своем деле. Этого недостаточно. Он должен быть совершенством.

— Что ты там разглядываешь, Лоуренс? — его отец без спроса выдергивает газету у него из рук. У того нет ни малейшего чувства такта. Впрочем, как и чувства прекрасного. — Криминальные хроники, господи! Тебе заняться, что ли, нечем? Тебе ж двадцать — иди за девками лучше ухлестывай или в колледже картинки свои рисуй.

Они с отцом абсолютно разные люди, и он ощущает себя лишним в этой семье. В глазах покойной матери он видел зачатки мелких искр, — их хотелось раскрыть, их хотелось исследовать — но после её смерти его здесь ничего не держит. Глаза отца напоминают ему два близко посаженных грязных пруда.

Никогда в жизни он не пожелает притронуться к подобному холсту.

— Я учусь на психолога, — спокойно отвечает он и забирает газету назад. Ему хочется изучить детали. Ему хочется понять, каким видят его окружающие люди. — Картины — это хобби.

Те картины, о которых говорит отец. Картины другие — его призвание.

— Ой, разницы-то. Один чёрт всё лучше, чем такие газетенки читать.

Он уже не обращает на него внимания. Его не интересуют пустые люди. Под фотографиями с места преступления размещена небольшая статья — он с жадностью вчитывается в написанное.

«… чудовищное преступление — грудная клетка и конечности погибшей изуродованы. Её тело обнаружено на окраине города в вечернем платье, в руки вновь вложен цветок лилии. Не в первый раз за последний год жертвами преступника становятся молодые женщины, но впервые мы сталкиваемся со столь отвратительным способом убийства».

Разочарованный, он бросает газету на заставленный стаканами журнальный столик. Никто не способен оценить его работы. Не способен их прочувствовать.

Иногда он ощущает себя лишним не только в семье.

— И цветы эти убери! — кричит отец из коридора. Слышится звон битого стекла.

Устало прикрывая глаза, он говорит себе, что ему нужно переехать.

Современное искусство

— Громче, — произнесенное его хриплым голосом слово звучит как приказ.

Аманда не может громче. Она прогибается в спине, стонет и без того высоко и непозволительно шумно для этой огромной квартиры, где каждый звук отзывается эхом. Ей приходится прихватить зубами подушку, в которую она утыкается лицом, чтобы хоть немного успокоиться.

Новыми толчками — резкими, ритмичными, частыми — из её головы выбивает всякие мысли. Ей кажется, что её целиком и полностью поглощает обжигающее, неутолимое желание. Уже всё равно, сколько раз за сегодняшний день она говорила о ненависти к этому поганому мудаку; всё равно, что она извивается и выгибается под ним на широкой двуспальной кровати отца; всё равно, что могут подумать соседи, слыша её охрипшие, протяжные стоны.

Ей просто нужно больше. Ещё больше.

— Каждый… — его прерывистый шепот раздается у неё прямо над ухом, и ей жаль, что она не может видеть перед собой его жадных, горящих глаз. — Каждый должен знать, как сильно ты ненавидишь меня, дорогая.

Аманда может лишь захлебываться стонами и скулить. Она чувствует, как он хватает её за длинные, давно уже распущенные волосы и тянет их на себя, заставляя запрокинуть голову и потянуться к нему. А боли — боли почти не чувствует, даже когда он наматывает их на кулак и тянет ещё сильнее.

Мало. Так мало, что хочется просить.

С в удовольствии приоткрытых, искусанных губ срываются только глухие хрипы и изрядно отяжелевшее дыхание. Аманда пытается собраться с силами, но вновь сдаётся, когда он зубами впивается в основание её шеи у затылка. Как самое настоящее животное.