Джек Тодд – Художник (страница 17)

Её выпускной — тоже своего рода представление.

Аманда и Рейнард Гласс сидят на просторной кухне, мрачно поглядывая друг на друга. Висящие над столом часы отвратительно тикают, рассекая висящую в комнате, почти осязаемую тишину. Аманда ждёт, что что-то произойдёт — отец наконец-то взорвётся криком и выпустит наружу ту злость, которая плещется в его серых глазах; какой-нибудь из бокалов, стоящих в шкафу, с оглушительным звоном лопнет или где-то за окном прогремит такой же взрыв, за каким они наблюдали во время её выпускного.

Но ничего не происходит.

— Аманда, я жду объяснений, — в его голосе не слышно злости, звучит он скорее разочарованно. Выдыхает.

И она выдыхает вслед за ним. Будет куда легче, если он всё-таки научится демонстрировать эмоции — быть может, тогда она наконец-то его поймёт. Собственный отец выглядит для неё безразличной, увлеченной одной лишь работой загадкой. И она — в этом Аманда уверена — представляется ему ходячей проблемой. Самой крупной в его жизни.

С детства отец уверен, что единственная тяжесть в жизни его дочери — недостаточное количество визитов к психиатру. Она подавляет улыбку. Столько времени, столько денег и попыток заглушить этот ужасный голос внутри, столько стараний миссис Браун, которые раз за разом перечеркивает сам отец. Игнорируя её, стигматизируя её травмы и не обращая внимания на её попытки с ним общаться, он сам из года в год толкает её в объятия человека, которого они оба так по-разному ненавидят.

Ей просто нужно немного понимания. Он это понимает? Вряд ли.

— Каких? — она устало подпирает голову рукой и поудобнее устраивается на стуле. Достаёт телефон и лениво перелистывает список загруженных в память песен. Слушать музыку сейчас будет куда приятнее, чем отца.

— Кто это был? — спрашивает он, скрестив руки на груди. Смотрит на неё так, словно она в чём-то виновата. И ему лучше не знать, в чём. — Откуда? Возрастная категория уж явно не твоя — не представляю, где старшеклассница может познакомиться с таким взрослым мужчиной. И почему, черт побери, он как две капли воды похож на Роудса?

Такие странные вопросы. Аманда смотрит на него и не осознает, как может он не понимать таких очевидных вещей. Она не ждёт, будто отец догадается обо всем, что она натворила — о том, куда исчезло просто невероятное количество денег с наследных счетов; о том, где она пропадает ночами, а иногда и днями; о том, чем она занимается и почему у неё уже несколько месяцев как не такой потухший взгляд. Для ответов на эти вопросы отец должен её понимать. Но догадаться о чем-нибудь он ведь мог.

Аманда представляет, как могла бы сложиться её жизнь без всего этого и понимает, что рано или поздно нашла бы того, кто был бы отвратительно похож на её чудовище и выплеснула бы на этого человека все свои жуткие, ненормальные эмоции. Её отец и не догадывается, насколько глубокий след оставил в её душе и сознании Лоуренс Роудс. Тогда, в её тринадцать, во время её визитов в тюрьму. Да он продолжает оставлять свои следы и по сей день.

Ни одна песня не подходит под её настроение. Бросая взгляд куда-то сквозь отца, она вспоминает о красных сполохах живых цветов внутри клубов дыма и гари.

— Парень, — в её ответах нет никакой конкретики.

Она не сможет объяснить, даже если и захочет. «Серийный убийца, которого я вытащила из тюрьмы на твои же деньги, чтобы убить», — так она ему скажет? Нет, конечно же нет. Ему — никому — не нужно об этом знать. Аманда смеётся, не в силах совладать со внутренними противоречиями.

— Люди иногда знакомятся друг с другом, начинают… встречаться, — глупые смешки срываются с её губ между произнесенными словами. Встречаться. Они не начинают встречаться, их отношения не имеют ничего общего с романтическими. Аманда не может даже сказать, как называется происходящее между ними. Болезнью. — Или ты ждал, что меня пригласит кто-нибудь из школы? Да мы же друг друга терпеть не можем ещё с тех времен, когда меня там регулярно избивали и запихивали в шкафчик. Но тебе-то откуда об этом знать, ага? Неоткуда.

В её голосе сквозит детская обида. Аманда помнит очень многое из того, что стоит забыть, и грехи отца запомнились ей почти так же ярко, как запах крови и чернил, жутковатый хриплый счет до четырёх и изувеченное сердце матери. Так много боли, простить которую она не сможет. Никогда.

«Сделай мне больно. Ещё больнее», — её забавляет, что иногда она просит об этом сама. К счастью, вовсе не отца.

— Не говори глупостей, — и он снова наступает на те же грабли, отмахивается от неё. Не верит в какие-то там школьные проблемы — наверняка считает, что подобное происходит только в её больной голове. Он даже не догадывается, что в ней происходит. — Сколько ему лет? Тридцать? Тебе всего семнадцать, Аманда, очнись. Спустись с небес на землю и прекрати искать отражение своих травм в других людях.

В других людях! Ей так смешно, что она не может держаться и смеётся в голос, запрокидывая голову. Остановиться не получается. Они с отцом живут в таких разных мирах. Успокаивается Аманда так же резко, как и начинает.

— Тридцать два, — зачем-то она поправляет его.

— Не верю, что миссис Браун могла посчитать это улучшением, — а теперь она слышит в его голосе отвращение. Его тошнит от неё точно так же, как и от чудовища. А она сама — она сама уже чудовище? В сознание вихрем врываются предсмертные хрипы Марка и Саманты. Да. — И запрещаю тебе, как ты выразилась, встречаться с этим человеком. Не доросла ты до таких отношений. Ещё как минимум две недели это будет нарушением законав штате Калифорния законодательно запрещены сексуальные отношения с или даже между лицами, не достигшими возраста согласия — восемнадцати лет.

Запреты отца веселят её, но она больше не смеётся. Он не обращает внимания на то, сколько раз и когда она уходит из дома, — ему всё равно — но мгновенно меняется и пытается играть в озабоченного её жизнью родителя, когда дело касается его репутации. Подумать только, Аманда ведь позволяет себе творить такое на людях! Портить его репутацию танцами. Она закатывает глаза.

«И не стану, даже если ты будешь молить меня об этом, стоя на коленях», — слова Лоуренса она вспоминает внезапно. Ей хочется вернуться в прошлое и сделать это просто назло своему отцу. Жаль, что не получится.

Он ничего не может ей запретить.

— Каких — таких? — интересуясь, она лениво растягивает слова. Улыбается дурно и неприятно. — И что ты собрался мне запрещать, если это моё последнее лето дома? Документы уже давно приняты, и лучше я буду жить в кампусе с кучей других студентов, чем в твоём поганом доме.

Именно в его доме. Даже собственная комната здесь едва ли принадлежит Аманде — отец неустанно напоминает ей об этом каждый раз, когда она покрывает её стены изображениями прекрасных в своей отвратительности ликорисов. Эти цветы уже много лет сводят её с ума. Отец может сколько угодно сопротивляться, плеваться от её желания рисовать, но она уже поступила в университет — и будет писать картины столько, сколько ей вздумается.

— Мне всё равно, Аманда, — неспособный на настоящие эмоции, отец не грохочет ладонью по столу, а всего лишь постукивает по его поверхности пальцами. Её подташнивает от его пресности. Ему так не хватает искры. — Ты можешь учиться где хочешь, покуда не собираешься претендовать на участие в семейном бизнесе. Мне там такие как ты даром не нужны. Но вести себя прилично изволь — тебя, в конце концов, ещё замуж потом выдавать.

— Ох, жду не дождусь этого представления, — и на этот раз на её губах играет уже не улыбка — ухмылка настолько неприятная, что от неё можно покрыться мурашками.

Отец не понимает её слов и даже не меняется в лице. Аманда разочарованно выдыхает и поднимается из-за стола, прихватывая с собой телефон.

— И не вздумай всё испортить, Аманда.

Если и есть что-то в чём она, по мнению отца, хороша, так это в том, чтобы всё портить. И она уверена, что оправдает самые худшие его ожидания. Он такой скучный и предсказуемый.

Глаза

Он наблюдает за людьми повсюду. Заглядывает в их глаза, — удивительно яркие, потухшие, безразличные к окружающему миру, жестокие или озлобленные — но редко находит в них что-то красивое. Он уверен, что всю человеческую суть можно прочесть во взгляде — ни один человек не способен контролировать сокращение зрачков, не в состоянии спрятать своих истинных эмоций. Их легко заметить — нужно лишь знать, куда смотреть.

И он знает.

В его небольшом потрепанном блокноте в кожаном переплете хранятся десятки набросков. Короткими, небрежными штрихами он рисует тех, кто так или иначе привлекает его внимание. Черты лица остаются смазанными, неясными, — они его не интересуют — ярким пятном в каждом наброске выступают лишь глаза. Прорисованные до мельчайших деталей, неизменно блестящие и полные ярких, словно сияющие на небесах звезды, искр.

Однажды кто-то из однокурсников в колледже обратил внимание на его рисунки и спросил, отчего все написанные его рукой люди смотрят на мир с таким ужасом. Вопрос этот настолько бестактный и грубый, что он даже не потрудился ответить. Большинство окружающих его людей невежественны и не желают разбираться в искусстве, не хотят заглянуть за установленные миром рамки и рассмотреть его красоту.