Джек Лондон – Собаки (страница 8)

— Я бы скорее умерла с голоду! — воскликнула Мэдж.

— Там все иначе, — объяснил Миллер. — Вам нет надобности есть собак, но когда приходится плохо, вы начинаете думать иначе. Вам никогда не приходилось так плохо, значит, вы не можете судить об этом.

— В этом-то и суть, — пылко продолжала Мэдж. — В Калифорнии не приходится есть собак. Почему бы вам не оставить ее здесь! Ей здесь хорошо, вы знаете, что она никогда не будет нуждаться в корме, никогда не будет страдать от холода и переносить лишения… Здесь все ласково и нежно, ни природа, ни люди не свирепы. Ей никогда не придется переносить ударов бича… А климат… ведь здесь никогда не бывает снега.

— Но зато здесь чертовски жарко летом, — рассмеялся Миллер.

— Вы ничего не отвечаете, — пылко продолжала Мэдж. — Что вы дадите ей там, на далеком севере?

— Корму, если он у меня будет, а он почти всегда бывает, — был ответ.

— Почти всегда. Ну, а остальное время?

— Корму не будет.

— А работа?

— О, работы будет вдоволь, — нетерпеливо крикнул Миллер. — Работа без конца, и голод, и холод, и всякие другие напасти — вот что выпадет ей на долю, если она уйдет со мной. Но она любит все это, она привыкла к этому. Она знает эту жизнь; она родилась и выросла среди этой обстановки. Вы же ничего этого не знаете, и вам нечего говорить об этом. Собаке место там, а там ей будет лучше.

— Вы не возьмете собаки, — решительным тоном заявил Вальт, — значит, и спорить не о чем.

— Что такое? — спросил Миллер, брови которого вдруг нахмурились и лоб покраснел.

— Я сказал, что вы не возьмете собаки, — и делу конец. Я не верю, что это ваша собака. Вы, быть может, когда-нибудь видели ее, или, быть может, были погонщиком у ее хозяина. То, что она повинуется вашим приказаниям, вовсе не доказывает, что она ваша всякая собака из Аляски послушается таких приказаний. Собака эта очень дорого стоит, особенно в Аляске, и этим объясняется ваше желание присвоить себе эту собаку, но вы должны доказать ваши права на нее.

Миллер, спокойный и сосредоточенный, внимательно смерил взглядом Ирвина, точно сравнивая свою силу с его слабостью.

— Я не вижу, что может мне помешать взять собаку сейчас же, — сказал он наконец с презрительным видом.

Лицо Вальта вдруг вспыхнуло, и мускулы его рук и плеч напряглись и стали твердыми.

Жена его, встревоженная и смущенная, вдруг вмешалась в их спор.

— Быть может, м-р Миллер прав, — сказала она. — Боюсь, что он прав: Волк, как видно, знает его и отвечает на кличку «Браун». Он сразу приласкался к нему, а ты знаешь, что он этого никогда прежде не делал. А как он залаял! Он был вне себя от радости. Чему он радовался? Вероятно, тому, что нашел своего настоящего хозяина.

Мускулы Вальта вдруг ослабели, и плечи, казалось, уныло опустились.

— Я думаю, что ты права, Мэдж, — сказал он. — Волк вовсе не Волк, а Браун и, как видно, принадлежит м-ру Миллеру.

— Быть может, м-р Миллер продаст нам его, — сказала она. — Мы его купим.

Скифф Миллер покачал головой, уже не гневно, а добродушно:

— У меня было пять собак, — начал он, точно ища чем смягчить свой отказ, — и он был вожаком. Это была самая лучшая упряжка во всей Аляске, ничто не могло сравниться с ними. В 1898 году мне предлагали за них пять тысяч долларов, и я не взял… Цены на собак тогда стояли высокие, но мне не потому предлагали такую неслыханную цену, а потому, что собаки стоили столько… Браун был лучше всех, и зимой мне предложили тысячу двести за него одного, но я отказался. Я не продал его тогда, не продаю и теперь. Люблю я его — вот что. Я искал его целых три года… Чуть не заболел с горя, когда узнал, что его украли, не потому, что ценил его на деньги, а потому, что очень любил его. Я своим глазам не верил, когда увидел его сегодня, мне показалось, что я вижу сон, что это слишком большая удача, чтобы оказаться действительностью. Ведь я сам выкормил его, сам укладывал его спать каждую ночь. Мать его издохла, и я стал покупать сгущенное молоко по два доллара за банку, в то время как сам я обходился без молока даже к кофе, потому что оно было слишком дорого. Я заменял ему мать, — другой у него не было. Он, бывало, всегда сосал мой палец, когда был щенком, вот этот самый палец.

Слишком взволнованный, чтобы продолжать, Миллер поднял указательный палец, чтобы они могли его видеть.

— Вот этот самый палец, — бессвязно пробормотал он, как будто этот палец был доказательством его прав на собаку и ее привязанности к нему.

Он все еще глядел на свой поднятый палец, когда Мэдж опять заговорила.

— Ну, а сам Браун, — сказала она, — ведь вы его вовсе не приняли во внимание.

Миллер в замешательстве смотрел на нее.

— О нем-то вы подумали? — спросила она.

— Не понимаю, к чему это клонится, — сказал он.

— Быть может, Браун сам сделает выбор, — продолжала Мэдж. — Быть может, у него есть свои вкусы и желания. Вы его вовсе не приняли во внимание, не дали ему возможности выбора. Вам, очевидно, вовсе не пришло в голову, что он, быть может, предпочтет Калифорнию Аляске. Вы думаете только о вашем желании и поступаете с ним, как будто он мешок картофеля или связка сена.

Это была совершенно новая точка зрения. Видно было, что Миллер очень взволнован и что-то соображает. Мэдж воспользовалась его нерешительностью.

— Если вы его действительно любите, то должны быть довольны тем, что ему будет лучше, — настаивала она.

Миллер продолжал соображать, точно борясь с самим собой, и Мэдж украдкой торжествующе взглянула на мужа, который ответил ей одобрительным взглядом.

— А как вы думаете? — вдруг спросил Миллер.

Мэдж в свою очередь тоже с замешательством взглянула на него.

— Что вы хотите сказать? — спросила она.

— Вы думаете, что он предпочтет остаться в Калифорнии?

Она уверенно кивнула головой.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказала она.

Миллер опять стал соображать и спорить с самим собой, но на этот раз вслух, пристально глядя на животное, служившее предметом их спора.

— Он всегда был усердным работником, и много сделал для меня. Он никогда не бездельничал и отлично приучал к работе новичков, Башка у него удивительная, он умеет все делать, только говорить не умеет. Он понимает все, что ему говорят. Взгляните-ка на него, — ведь он знает, что мы о нем говорим.

Собака лежала у ног Миллера, положив голову на лапы, подняв уши, точно прислушиваясь; глаза ее, казалось, напряженно следили за движением губ обоих людей и за звуками, слетавшими с них.

— Он еще годится для работы… на много лет. Да и люблю я его, очень люблю.

Раза два Миллер открывал рот, точно собираясь заговорить, но не нашелся. Наконец он заговорил:

— Вот что я сделаю… В ваших замечаниях, сударыня, есть доля правды… Браун тяжело работал, и, быть может, заслужил отдыха. Конечно, он имеет право выбора. Так вот, мы и предоставим все ему самому, — как он сделает, так и будет. Вы, господа, оставайтесь сидеть здесь, я распрощаюсь и пойду, как будто гулять… Если Браун захочет остаться — он останется, если он захочет пойти со мной — пусть идет. Я его не буду звать с собой, а вы его не удерживайте.

Он с внезапно вспыхнувшим подозрением посмотрел на Мэдж и добавил:

— Только чтобы все было справедливо. Не уговаривайте его за моей спиной!

— Мы поступим справедливо, — начала было Мэдж, но Миллер прервал ее уверения.

— Я знаю женщин, — заявил он, — сердце у них мягкое, как только затронешь, так они что угодно сделают. Прошу прощения, сударыня, это я просто замечание сделал о женщинах вообще.

— Не знаю, как вас благодарить, — дрожащим голосом сказала Мэдж.

— Вам не за что благодарить меня, — ответил он, — ведь Браун еще ничего не решил. Вы ничего не будете иметь против того, что я пойду медленно. Это будет простая справедливость, потому что за сто ярдов[4] отсюда меня уже не будет видно.

Мэдж согласилась на это.

— Даю вам слово, что мы ничего не сделаем, чтобы повлиять на него, — добавила она.

— Ну, пора мне отправляться, — сказал Миллер обыкновенным тоном человека, который собирается уходить.

При этом перемене голоса Волк быстро поднял голову и еще быстрее вскочил на ноги, когда увидел, что мужчина и женщина пожимают друг другу руки. Он встал на задние лапы, опираясь передними о талию Мэдж и в то же самое время облизывая руки Миллера. Когда Миллер пожимал руку Вальта, Волк повторил свою уловку, прижавшись к Вальту, и лизнул руки обоих мужчин.

— Это не особенно приятно, скажу я вам, — были последние слова Миллера, когда он отвернулся и медленно зашагал по дороге.

Волк смотрел вслед удалявшемуся хозяину; он был полон напряженного ожидания, как будто ждал, что человек обернется и пойдет назад…

Волк смотрел ему вслед, пока он отошел метров на восемь; весь он был полон напряженного ожидания, как будто ждал, что человек обернется и пойдет назад. Затем, тихо и быстро взвизгнув, Волк понесся вслед за ним, догнал его и нерешительно, но ласково схватил зубами его руку, стараясь удержать его на месте.

Ему это не удалось, и он побежал назад к Ирвину; схватив в зубы рукав его сюртука, он тщетно тянул его по направлению к удалявшемуся человеку.

Тревога Волка все возрастала. Ему хотелось быть сразу в двух местах, хотелось быть и со старым и с новым хозяином, расстояние между которыми все увеличивалось. Он беспокойно метался, делая короткие быстрые прыжки то к одному, то к другому, охваченный мучительной нерешительностью. Не понимая своих собственных чувств, он точно стремился к обоим сразу, не зная, кого выбрать, и тихо, отрывисто визжа.