Джек Лондон – Собаки (страница 10)

Здесь он пробыл целую неделю; за эту неделю с удивительной неожиданностью наступила зима.

Три дня шел снег, мягкий, рыхлый снег, который гнал северный ветер. Траппер, в котором преобладал индеец над французом, с каждым днем становился все мрачнее и мрачнее; наконец в конце недели он дал белому человеку пару лыж и небольшой запас пищи, объявив; ему, что если он не хочет оставаться здесь и быть занесенным снегом на всю зиму, то этого запаса пищи ему хватит, чтобы добраться до поселка на Красной реке, который находился дальше к западу; однако, как далеко на запад находится этот поселок, траппер не сказал.

И вот белый снова отправился в путь. Желание жить, которое так мало поощрялось со стороны его ближних, все росло в нем. Он шел все вперед и вперед, с лыжами на ногах, мешком, набитым пищей, и одеялом за спиной.

Он не мог бы даже сказать, сколько дней прошло с тех пор, как он покинул лагерь траппера. Ел он лишь столько, сколько нужно, чтобы поддержать жизнь, потому что не знал, когда дойдет до поселка. Однако он чувствовал, что должен торопиться, торопиться во что бы то ни, стало, хотя ноги его подгибались в коленях, а мозг устал от раздумывания над тем, почему мешок на его спине становился все тяжелее и тяжелее, хотя запас пищи в нем с каждым днем уменьшался.

Когда стемнело, человек остановился и зажег костер. Мороз все крепчал.

— Я думаю, что замерзну сегодня ночью, — устало бормотал он, лежа под одеялом.

Он проснулся от странного ощущения, как будто что-то теплое и влажное лижет его лицо и голову. Подняв ослабевшую руку, чтобы оттолкнуть это надоевшее ему что-то, он задел рукою лохматую грубую шерсть. Тогда он приподнялся, завернувшись в одеяло, и оглянулся кругом. Около него лежала, раболепно прижавшись к нему, дрожа от радости и умоляюще взвизгивая, собака индейцев, та самая собака, с морды которой он срезал туго затянутый ремень. Очевидно, она прибежала по следам единственного приласкавшего ее человека. Но как удалось ей это сделать — было удивительно, так как одна из ее передних лап была привязана ремнем к шее, обычный способ, который применяют индейцы, чтобы их собаки не убегали. Бедное животное на трех ногах совершило это длинное путешествие; к тому же большую часть пути ей пришлось бежать по свежевыпавшему, рыхлому снегу, в который она все время должна была проваливаться.

Человек, охваченный жалостью, отвязал собаке лапу, которая сильно распухла, и начал осторожно растирать ее своим одеялом.

— Ты не забыла меня, — сказал человек, — ты пришла, чтобы попытаться заплатить свой долг. Не правда ли? Я уверен, что ты сделала бы это скорее, чем кто-нибудь из людей… Где ты была, когда шел снег, и чем ты питалась все это время? Я думаю, что ничем, — добавил он, смотря на ее выступавшие ребра.

Затем человек разделил с собакой свой завтрак, и без того довольно скудный, и, вскинув на плечи мешок, собрался опять бежать на запад. Но собака пошла по направлению к северо-западу, все время оборачиваясь через плечо на человека. Когда же он пошел за ней, она начала бегать вокруг него с коротким лаем и визгом, как делают это овчарки, стараясь загнать одну из упрямых овец.

Человек понял ее волнение. Увидав, что на нее обратили внимание, собака бросилась вперед и замелькала между деревьями. Пробежав шагов сто, она остановилась и не возвращалась назад, подняв больную лапу и поджидая, когда человек пойдет за ней.

— Я думаю, ты умнее меня, — сказал человек, направляясь за ней.

К вечеру следующего дня собака с торжеством привела его к поселку. Вот за эту услугу собака и получила свое прозвище. Дело в том что, рассказывая эту историю приютившему его жителю поселка, человек не мог нахвалиться собакой.

Собеседник согласился с ним.

— Да, она действительно была для вас добрым другом[5], — сказал он.

— Что такое Бонами? — спросил человек.

— Это значит: верный и добрый товарищ, — объяснил его собеседник.

— Да, она такая и есть, — с жаром сказал человек.

Так за собакой и осталось имя Бонами.

Человек и собака были ласково приняты обитателями поселка. Вновь прибывший, мрачный по своей натуре и благодаря происшедшим с ним печальным обстоятельствам, все время старался хоть чем-нибудь выразить свою благодарность: он чинил крыши бревенчатых построек и делал различные другие работы, которые оказывались у него под рукой. Однако его мирная жизнь была скоро нарушена.

Недели через три после того, как Бонами и его хозяин поселились в поселке, сюда же пришла небольшая группа индейцев со своими собаками и санями, нагруженными мехами, для обмена их на табак и чай. Собака, запряженная в сани впереди других, причинила индейцам дорогой очень много хлопот. Она оказалась непослушным, упрямым животным; это была чистокровная эскимосская собака. Ее длинная шерсть торчала вертикально.

Она привыкла, что раньше ее всегда ставили второй в упряжку. Поэтому все несчастья, которые могли произойти дорогой с санями и запряженными в них собаками, случились у них на пути к поселку. Прежде всего они сбились с дороги, затем две собаки подрались во время кормежки и, прежде чем их успели разнять, сильно покусали друг друга; сани все время проваливались в сугробы, так что даже обычное терпение индейцев наконец истощилось. Подходя к поселку, они говорили о пропавшей собаке, которая раньше была у них головной.

Та собака всегда отлично работала; она была такая сильная, послушная и чуткая; она не дралась с другими собаками, хотя всегда умела держать их в порядке. В самом начале зимы она вдруг исчезла. Они думают, что ее сманили волки, как это иногда бывает с одинокими собаками.

Вдруг их собака бросились вперед, и там, впереди, индейцы увидали ту самую собаку, о которой они говорили. Она бежала к ним навстречу. Это был Бонами. Он подбежал к передней собаке, дружелюбно обнюхал ее, повернувшись, встал впереди упряжки и бросился вперед, ведя за собой всех остальных собак, как будто он был впряжен в сани вместе с ними. Изумленные и восхищенные индейцы издали громкий гортанный звук и кинулись бежать за санями. Вдруг так же неожиданно собака снова покинула свое место, которое она с гордость заняла, и бросилась через снег к стоявшему в отдалении человеку. Чувство привязанности к нему победило в ней все другие чувства.

В ту же ночь белый человек, встревоженный и расстроенный, пришел к своему хозяину, с ним пришел и Бонами, привязанный на веревку.

— Мы должны уйти отсюда, Бонами и я, — сказал человек.

— Почему же? — спросил удивленный поселенец.

— Видите ли, те индейцы… — начал человек, — Бонами, кажется, был раньше у них головной собакой в упряжке, прежде чем пришел ко мне. Теперь они хотят получить его обратно. Они говорят, что я украл их собаку, и что если я не отдам им ее обратно, они украдут ее у меня. Вы знаете, как они обращаются с собаками, — продолжал он. — Я не хочу рисковать ею. Мы должны уйти отсюда.

Поселенец попытался отговорить его, но человек стоял на своем.

— Видите ли, — сказал он, — с ними другие собаки, и я боюсь, что, может быть… Бонами сам захочет уйти с ними от меня.

При этих словах его лицо так изменилось, что поселенец перестал; его отговаривать. Он дал ему упряжь для одной собаки и сани. Когда Бонами запрягли, он влез в постромки бодро, весело один потащил сани вперед.

— Я вернусь обратно и заплачу вам когда-нибудь за все, поверьте мне, — сказал человек, пожимая руку поселенца.

— Я верю, что вы это сделаете, друг мой, — отвечал тот.

И человек с собакой исчезли в ночном сумраке среди далекой снежной равнины.

Стояло уже лето, когда оба они вернулись в поселок. Человек нес в руках драгоценный маленький мешочек, в котором лежали небольшие кусочки и крупинки светложелтого металла. Он рассказал приютившему его раньше поселенцу, как встретил партию золотоискателей и присоединился к ней.

— О, Бонами принес мне счастье, я верю этому, — кончил он свой рассказ, лаская серовато-бурую голову собаки.

На другой день, когда человек с собакой направились к реке, где спускающиеся по реке товарищи должны были захватить их с собой, поселенец нашел у себя в комнате значительную часть золота из мешочка ушедшего.

Так человек заплатил за себя.

Бонами и его хозяин спустились к утесу, находившемуся в двадцати милях вниз по реке от поселка. Здесь они сделали привал в ожидании лодки, которая приехала на другой день. Бонами в своей жизни никогда еще не ездил на лодке; он тревожно смотрел на нее. Когда на следующий день они снялись с лагеря и сложили все имущество в лодку, огорчение Бонами не знало пределов.

— Иди, Бонами, — сказал хозяин, входя в лодку. — Не бойся, — тебе не сделают ничего плохого. Иди же сюда!

Собака неохотно послушалась; но когда лодка оттолкнулась от берега, и собака увидела, что полоска воды, отделявшая ее от земли, становилась все шире, испытание оказалось чересчур сильным для ее собачьих нервов. Взглянув на хозяина, как будто призывая его в свидетели, она прыгнула обратно на берег, а лодка, подхваченная быстрым течением, понеслась вниз по реке.

Бонами, пока мог, бежал вдоль берега, но вскоре дорогу ему преградила стена обвалившегося утеса, и он, остановившись, с жалобным визгом глядел вслед уносившейся прочь лодке.

Хозяин Бонами пришел почти в бешенство. Он просил вернуться обратно, отлично понимая, что это сделать невозможно. Быстрое течение стрелой несло их вниз.