Джек Лондон – Собаки (страница 4)

В продолжение целого часа старался я принять более удобное положение, передвигая ноги каждый раз только на волосок, когда наконец смог заснуть.

Ночью бультерьер несколько раз будил меня своим сердитым ворчанием. Он должно быть, был недоволен, что я шевелю ногами без его позволения, а один раз зарычал, повидимому, только из-за того, что я захрапел.

Утром я проснулся раньше Снэпа[1], — так назвал я бультерьера. Некоторым собакам довольно трудно подыскать имя; другие как будто сами дают себе имена, так легко их прозвать.

Итак, я проснулся в семь часов, но Снэп еще спал, и потому… мы встали в восемь. Он не обратил никакого внимания на слугу, затопившего камин, и позволил мне одеться не на столе. Уходя завтракать, я сказал бультерьеру:

— Многие на моем месте расправились бы с тобою с помощью хлыста, любезный друг, но я знаю средство получше. В настоящее время доктора одобряют лечение голодом. Я испробую его.

Может быть, это было жестоко с моей стороны, но я целый день не давал Снэпу есть. Дверь, в которую он царапался, пришлось потом перекрашивать. Но зато вечером он позволил мне накормить себя из рук.

Через неделю мы сделались друзьями. Снэп продолжает спать у меня на постели, но теперь разрешает мне шевелиться и не кусает мне ног.

Небольшая голодовка сделала чудеса. Через три месяца мы стали неразлучны, и Снэп вполне оправдал рекомендацию моего приятеля.

Он, казалось, не знал страха. Если маленькая собачка подходила близко к нему, он не обращал на нее никакого внимания. Увидев средней величины собаку, Снэп вздергивал свой обрубок хвоста и начинал ходить кругом нее, презрительно царапая задними ногами землю и смотря на небо, в пространство, вниз, но ни в коем случае не на собаку.

Свое неудовольствие он выказывал только злобным рычанием.

Если собака не уходила сию же минуту, то начиналась драка, и собака обыкновенно очень быстро убегала с поля битвы. Не всегда, конечно, Снэп оставался победителем. Иногда и он терпел поражение, но это не оказывало никакого влияния на его воинственность.

Раз, во время выставки собак, когда я ехал с ним в кэбе, он увидал вышедшего на улицу громадного сенбернара. Внушительные размеры его зажгли такой пламенный дух в маленькой груди Снэпа, что он выпрыгнул из окна кэба и сломал себе ногу. Он не знал страха, но взамен его природа наделила Снэпа лишней дозой задора.

Снэп был во многом не похож на других собак. Если, например, мальчик бросал в него камнем, он бежал не от мальчика, а к нему; если же тот осмеливался бросить другой камень, Снэп никогда не спускал ему этого. А потому он добился если не всеобщей любви, то, во всяком случае, всеобщего уважения.

Только я да швейцар нашей конторы отдавали должное хорошим сторонам его характера, и только мы одни удостаивались высокой чести пользоваться его дружбой. Эту честь я ценил все больше по мере того как проходило время, а через год я ни за что не согласился бы расстаться с моим маленьким Снэпом.

Хоть мне и не приходилось, вообще говоря, разъезжать по делам, но случилось, что осенью меня попросили съездить в несколько мест, и потому Снэп остался на попечении моей квартирной хозяйки. Это новело к весьма неприятным последствиям: презрению — с его стороны, страху — с ее и ненависти с обеих сторон.

В посадке познакомился я со скотоводами братьями Пенруф.

Всякий, приехавший в местность, где разводятся и пасутся стада рогатого скота, тотчас же услышит жалобы на опустошения, которые производят в них лукавые хищники-волки. Прошли уже те времена, когда можно было ловить сразу по несколько штук на отраву. Они не идут на нее, и своими постоянными нападениями на скот сильно сокращают прибыли скотоводов.

Братья Пенруф, как и большинство их соседей, уже перестали прибегать к отраве и капканам. Они обучали различные породы собак, рассчитывая охотиться с ними на волков, и, уничтожая этих хищников, доставить в то же время развлечение себе.

Гончие собаки оказались неподходящими для этой цели: они были слишком слабы для волчьей охоты; большие датские были чересчур неповоротливы, а борзые бежали по следу только в том случае, если видели зверя. У каждой породы был какой-нибудь существенный недостаток, но скотоводы надеялись на успех с помощью смешанной своры.

Меня пригласили на волчью охоту. Собак было множество, и самых разнообразных пород. Попадались собаки и смешанных пород, но по большей части они были чистокровные; особенно понравились мне русские волкодавы, стоившие, наверное, больших денег.

Гильтон Пенруф, старший брат, знаток и любитель собак, очень гордился этими волкодавами и надеялся, что во время охоты они выкажут себя в полном блеске.

— У борзых слишком тонкая кожа для того, чтобы биться с волками, — сказал он, — датские чересчур неповоротливы, но вы увидите, как полетит волчья шерсть, когда за дело примутся русские волкодавы.

Итак, борзые участвовали в охоте как легкая конница, датские — в тылу, а волкодавы — как главные бойцы. В числе собак были также две или три гончие, на обязанности которых лежало разыскивание следа, когда зверь скроется из вида.

В свежий октябрьский день отправились мы на охоту, и красивое зрелище представляла наша кавалькада в то время, как мы ехали среди холмов Худых Земель. Воздух был чист и прозрачен, и несмотря на позднее время года не было ни снега, ни мороза. Свежие сильные лошади горячились и старались сбросить с себя всадников.

Собаки рвались на охоту, а вдали, на равнине, промелькнули раза два какие-то серые пятна; но мнению Гильтона, это были или волки, или койоты[2]. Вся свора бросилась вперед; но вечером, кроме раны на ноге у одной из собак, ничто не показывало, что они охотились на волка.

— По-моему, твои хваленые волкодавы никуда не годятся, Пильтон, — сказал меньшой брат Вервии.

— Ничего не понимаю, — проворчал Гильтон. — Ни койот, ни волк не уйдут от борзых; гончие чуют и через три дня след зверя, а датские могут справиться даже с серым медведем.

— Так-то так, — сказал Пенруф-отец — собаки действительно и бегают быстро, и чуют след, и может быть, могут справиться с серым медведем, но дело в том, что они не хотят нападать на волка. Вся эта свора ничего не стоит, и очень жаль, что ты потратил на нее деньги.

Так ворчали и спорили Пенруфы перед тем, как я уехал от них.

Собаки были быстры и сильны, но волк, очевидно, наводил на них ужас. У них не хватало смелости напасть на него, и потому он каждый раз уходил от них. Тут мне вспомнилась не знающая страха маленькая собачка, спавшая в продолжение последнего года на моей постели. Как бы хорошо было, если бы она была здесь. Тогда эти неповоротливые громадные собаки нашли бы предводителя, смелость которого не изменила бы ему в минуту опасности.

Из Мендозы я отправился в Барону. Там меня ожидала целая куча писем и, между прочим, два письма от моей хозяйки. В одном она уведомляла меня, что «моя отвратительная собака ведет себя непозволительно», а во втором, написанном в еще более сильных выражениях, требовала, чтобы я немедленно же избавил ее от собаки.

«Не отправить ли Снэпа в Мендозу? — подумал я. — Это всего двадцать часов езды. Там его примут с удовольствием, а на обратном пути домой через Мендозу я захвачу его с собой».

Итак, я снова свиделся со Снэпом. И на этот раз он держал себя почти так же, как и при первом знакомстве со мной. Он бросился на меня, притворившись, как будто хочет укусить, и все время рычал, но рычал глухо, низким голосом. А хвост его махал не переставая из стороны в сторону.

Пенруфы во время моего отсутствия охотились несколько раз на волков, но все так же безуспешно. Собаки почти каждый раз находили волка по следу, но он оставался цел и невредим. А охотники не могли понять причину этого, так как приезжали на место слишком поздно.

На другой день после моего приезда мы рано утром снова отправились на охоту такой же красивой кавалькадой из великолепных лошадей и смелых всадников. Тут же были и все собаки — рыжие, черные, желтые. Но на этот раз была и одна новая — маленькая белая собачка, все время не отходившая от меня ни на шаг. Не только каждая собака, но и каждая лошадь, державшаяся не на достаточно почтительном расстоянии от нас, рисковала познакомиться с ее зубами. Она относилась враждебно ко всем людям, лошадям и собакам в Мендозе, за исключением только одного бультерьера, принадлежавшего хозяину отеля. Этот бультерьер был еще меньше Снэпа, и они жили в большой дружбе.

Мы въехали на один из тех холмов с плоскими вершинами, с которых открывается далекий вид. Вдруг Гильтон, осматривавший местность в зрительную трубу, сказал:

— Я вижу зверя. Он бежит к речке. Это, кажется, койот.

Прежде всего требовалось, чтобы борзые увидали его, а это устроить было нелегко: зрительной трубой собаки пользоваться не могут, да к тому же всюду кругом росли кусты шалфея, поднимавшиеся выше их голов.

Но Гильтон преодолел это затруднение.

— Дандер, сюда! — крикнул он и, нагнувшись с седла, протянул ногу.

Дандер ловко вскочил на седло и встал на нем, покачиваясь из стороны в сторону.

— Видишь, Дандер, — сказал Гильтон, показывая ему на зверя. — Смотри, вот он где.

Дандер пристально вглядывался в ту сторону, куда показывал Гильтон; потом, должно быть, увидав койота, он с отрывистым лаем спрыгнул с седла и бросился вперед. Остальные собаки последовали за ним, а мы поскакали за собаками насколько могли скорее. Но вершина холма не представляла для лошадей дороги: нам то-и-дело попадались овраги, барсучьи норы, каменные глыбы и густо разросшиеся кусты шалфея, так что ехать слишком быстро было довольно рискованно.